– Я не хотела уступать. С другой стороны, оба старших исчезли бесследно, а теперь еще и Уве в опасности. В последний раз этот Шимон заявился к нам в сопровождении Отто Зильчака из Секуритате, и мы решили убраться подобру-поздорову. Спустя несколько дней этого мерзавца арестовали за махинации с квартирами, взятки, ну, как это обычно бывает с новыми хозяевами жизни. – И почти с гордостью добавила: – За шестнадцать лет мы в Фогараше переезжаем уже в девятый раз. Мои подружки по «кофейному клубу» снова чудесно нам помогли. – И спрашивает у меня: – И ты совсем ничего о нас не знал?
Что мною двигало, что заставило промолчать? Не ответить на всего один маленький вопрос? Осознание того, что любой ответ может заключать в себе смертельную опасность. И мама не потребовала у меня ответа.
– Мы думали, что тебя больше нет в живых. От тебя не было вестей до сентября. А о Курте-Феликсе ничего не слышно уже год. Во время судебного процесса объявили, что он болен, нетранспортабелен. И с тех пор ни слуху ни духу. Пропал! – Элька беззвучно зарыдала.
Свечи на елке погасли. Мы ушли спать. К моему облегчению, не поцеловав друг друга на ночь. Меня уложили на кровать, которую я раньше не видел у нас. Я не стал молиться. Чтобы пощадить Господа Бога.
Наконец забрезжил рассвет. В свете одной елочной свечки отец у меня в ногах стал собираться на работу. Наверное, там помещается умывальный столик. Он налил воды в тазик, окропил торс, несколько капель упали мне на ноги, он вытерся досуха, и все это в темноте: не желая будить меня, не спавшего всю ночь. Потом за занавес прокралась мама. Отец развел огонь.
Наблюдая их сборы, я спасался, уходя в прошлое. Там камеры наполнялись теплом батарей. Там утром нас ожидали водопровод и ватерклозет. Кто же теперь поможет Андрею с его гноящимися язвами на руках надеть штаны, умыться?
Заскрипели ворота, распахнулась дверь. В облаке холода в темную комнату вошел мой брат Уве и проскользнул в кухню. «Он вернулся?» Прежде чем закрылась кухонная дверь, я расслышал, как мама сказала: «Пусть выспится, блудный сын». Родители поспешили на работу.
Где-то в доме спала сестра, ведь сейчас были каникулы. Где-то устроился и заснул мой брат Уве. Постепенно светало. Проснулся дом напротив. Кто-то стал мочиться во дворе прямо у входной двери, и тотчас же завизжала женщина: «Неужели тебе не стыдно, Бумбу, выставлять на всеобщее обозрение свой грязный член? Ты что, не слышал, что сын господина Феликса, студент университета, вернулся из-за решетки? А у барышни-школьницы каникулы». В ответ что-то проворчал мужской голос. С грохотом захлопнулась дверь, задребезжали стекла. Я встал. Не осмотрелся. Пошел в кухню, поднявшись по маленькой лесенке. Огонь в печи почти догорел, я подбросил дров. Сел за стол, отодвинул в сторону остатки чьего-то завтрака. И написал прошение в адрес Великого Национального собрания, ходатайствуя об освобождении моего брата по причине слабого здоровья. Спустя несколько лет пришел ответ, что он-де отбывает срок в одной из тюрем страны. Потом я нацарапал в поваренной книге моей прабабушки заученные наизусть стихи, обращенные к девушке и к отечеству сонеты, чтобы их не унес поток чувственных впечатлений.
Тут меня и застал Уве. Мы обнялись. Я стал распространяться о своих планах на будущее: я-де намерен поддерживать нашу старую тетушку из Фрека, а потом мы все к ней переедем. Он слушал, молчал и улыбался своей прежней мальчишеской улыбкой, удивленной и чуть скептической. Потом сказал: «Сначала осмотрись. Многое изменилось. Люди боятся таких, как ты. Даже семья ощущает неловкость в твоем присутствии».
То, что даже члены моей семьи меня боятся, стало мне понятно неделю спустя, когда я навестил тетю Мали и дядю Фрица в Танненау. Я торопился с визитом из-за бабушки, прикованной к постели, ведь ничто иное не манило меня в Сталинштадт,
– Вот, скажем, у моего школьного приятеля Руди Антона и его компании не хватает смелости пригласить тебя на Новый год. Меня да, а тебя нет. Ты уж постарайся это понять, – втолковывал мне Уве.
Я старался. Зато я не в силах был уразуметь, почему сестра говорила: «А у нас достанет смелости». Я предостерегающе выставлял ладони. «Ты пойдешь со мной к моим друзьям праздновать Новый год. Да что они там, в Секуритате, о себе возомнили? Нам что, теперь прикажете всю жизнь их бояться? Мы в “Трокадеро” так отплясывали рок-н-ролл, что только нижние юбки взлетали, и все это на глазах у Отто Зильчака, который забрал Курта-Феликса. А потом он угостил нас всех пивом».
– Не знаю, переберусь ли я во Фрек, – сказал Уве. – Но можешь на меня рассчитывать. Кстати, уборная во дворе, сзади. Наша справа. Но соседи чаще всего тоже ходят в нашу, особенно, когда их собственная переполнена.