Тетя Ильза, знаменитая модистка, произнесла по-французски: «
Тетя Агнес, утонченная дама, супруга столяра-краснодеревщика, посоветовала мне читать Штифтера[243], он бы, дескать, пошел мне на пользу. Ни за что на свете! Там нет классовой борьбы. «В твоем положении, так сказать, меж двух огней, на ничейной земле, он бы тебе пришелся очень кстати», – не отставала тетя Агнес.
На ничейной земле? Чтобы раз навсегда подчеркнуть свою позицию, я совершенно искренне сказал: «Я приятно удивлен достижениями социализма в нашем городе: водопроводом, неоновым освещением. За каких-нибудь два года режим добился колоссальных успехов». Дядя Шорш выронил метлу. Тетя Питу выразила сожаление, что этой зимой почти не было снега. Что за зима без снега. Тетя Мили, которой все завидовали, потому что ей всегда приходила в голову подходящая цитата, изрекла: «Никто не знает, что нас ждет, ни жрец, ни маг, ни звездочет». Все заторопились уходить, наперебой повторяли, что они-де нестерпимо замерзли, хотя и сидели, поджав ноги, на табуретах, а мой отец то и дело подбрасывал в печь новые поленья; но со двора дуло через стеклянную дверь. И хором советовали: «Бедному мальчику надо отдохнуть!»
И все-таки славная тетя Джино пригласила меня в гости: «Так, Новый год ты празднуешь у нас. Опасаться нечего! Будет сплошь малышня, школьники и наивные барышни!» Лед был сломан. Все искренне стали просить меня к ним зайти. «Не стесняйся! Помнишь, как ты у нас веселился еще мальчиком, как тебя все любили!»
Даже зимой мне приходилось носить темные очки, так резало у меня глаза от яркого света. Я самостоятельно, без поводыря, мучительно искал свою дорогу. Страдал от необходимости выбирать тот или иной жизненный сценарий, тот или иной распорядок дня. Все на свободе было по-другому, совсем по-другому. Я никому не был нужен, никто не вспоминал обо мне. Я еще сопротивлялся. Требовал предоставить мне все права, полагающиеся надежному и законопослушному гражданину народной республики. Но…
Удостоверение личности я должен был получить в милиции. «Сначала надо зарегистрироваться в Секуритате», – сообщили мне. У меня забилось сердце. Милиционер провел меня по задним дворам. В отличие от Сталинштадта, где в ухоженных заповедных угодьях разгуливали олени и лани, комендант предпочитал разводить здесь кур и зайцев. Я кое-как, неуклюже, пробрался по грязи на цыпочках, милиционер – на каблуках сапог.
Капитан Отто Зильчак, которого весь город обходил за версту, уже ожидал меня и с нарочитой благосклонностью снисходительно предложил мне сесть в мягкое кресло. Я не двинулся с места. С Куртом-Феликсом он явно обошелся не так.
Он хотел поболтать со мной по душам, притворился, будто слегка обижен тем, что я так спешу. Вот у его коллег-де всегда найдется время для людей. Он сожалел, что моего брата постигла столь горькая судьба: «Бедняга Феликс попал как кур в ощип». Радовался, что меня освободили. Тем временем в висках у меня стучала кровь. Что бы такое придумать, чтобы никогда больше не иметь с ними дела? Он предложил помощь, если возникнут трудности с устройством на работу. Предупредил, что рецидивисту могут дать за повторное недоносительство самый высокий срок – десять лет. «В ваших кругах много болтают. Вы можете быть нам полезны». Какая гадость. Я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Где у них уборная? Дверь налево, можете воспользоваться второй раковиной. «Здесь многим хочется исторгнуть из себя лишнее».
Я вернулся, к удивлению внушающего трепет кагэбэшника, сел в клубное кресло, попросил стакан воды, в котором он мне отказал, и произнес:
– Видите ли, господин капитан, за недонесение теперь меня посадить не удастся. Все меня избегают. Или при встрече со мной отмалчиваются. Так что я ничего ни от кого не разузнаю.
– Нам это известно. Для своих соотечественников вы изменник и предатель.
– А потом, с моей семьей больше не может случиться ничего плохого. Я отсидел свое. Мой брат сидит.
– Возьмите, вон там мешок с вашими писаниями, прислали из Сталинштадта.
Я вскинул на плечо мешок с громоздкими папками и тетрадями.
Он не подал мне на прощание руку. И не сказал: «
Куда бежать? В Германштадте бабушка спросила, откуда я пришел. У нее дрожали руки. Когда я ответил: «Из тюрьмы!» – она в ужасе опустилась на стул. «Нельзя такое говорить!» У нас превратилась в присказку фраза: «Мы были там, где и сказать нельзя: и Курт-Феликс там побывал, и я, и многие другие».