Хотя я опасался, что Элизу приговорили к исправительной колонии, выяснилось, что ее всего-навсего выгнали из университета и она теперь учится у своего отца красильному делу. Она выбежала мне навстречу из дому, накинув только кофточку, подняла на меня глаза, и лицо ее показалось мне мертвенно-бледным в свете неоновых ламп. Но ее глаза по-прежнему остались аквамариновыми, того удивительного цвета, что удался ее отцу-красильщику лишь однажды, на ее лице. Она протянула мне руку, отливавшую фиолетовым до самого запястья. Ее отец установил в подвале своей реквизированной виллы в Розенфельдгрунде гигантские медные котлы, где кипели краски всех цветов радуги. Тем самым и он отчасти приобщился к рабочему классу. Однако по воскресеньям семейство предавалось буржуазным удовольствиям: родители с дочерью на средневековый манер купались в допотопных котлах.
– Я так часто писал твое имя мылом на конской попоне там, где нельзя сказать. В наших именах повторяются одни и те же гласные в одном и том же порядке. Ты не обращала на это внимание?
Нет, не обращала. В нужный момент к нам подошла Элька и сказала:
– Нам пора. Бабушка уже беспокоится.
– До завтра, – попрощался я.
В присутствии бабушки, носившей на лбу белый козырек, чтобы уберечь глаза, вновь пораженные катарактой, я читал Элизе Кронер стихи о новой жизни в народной республике и о классовой борьбе как двигателе истории. Она вежливо слушала. На сей раз она пришла с небесно-голубыми руками. И сказала: «Кроме классовой борьбы, существует множество других конфликтов». Сказала: «Каждый предмет скрывает в себе тайну, обретенную через отречение». Сказала: «В поэзии нельзя называть все своими именами». И заключила: «Им этого не понять. А ты учись у социалистического поэта Альфреда Маргул-Шпербера[244]. Он умеет писать и так, и эдак. Вот, например, “Тайна и отречение”».
Под воротами, возле мусорных баков, я хотел поцеловать ее, идеальную, прекрасную возлюбленную всей моей жизни.
– Поздно!
– То есть как поздно? – я не поверил своим ушам.
– Я обручена с другим. И как только выйду замуж, уеду далеко-далеко.
– Для этого нужны двое.
Этим вторым оказался Любен Таев с его-то лицом, сплошь покрытым оспинами. Однако «далеко-далеко» означало не во дворец премьер-министра в Софии, как я поневоле предположил, а в болгарскую деревеньку в Добрудже на румынском побережье Черного моря. Глаза у Элизы светились от счастья, она заранее радовалась простой, но поэтичной жизни, которая ее ожидала: вокруг будут глинобитные хижины, крытые соломой, с фасадами, украшенными табачными листьями и кукурузными початками, обнесенные изгородями из стеблей подсолнечника, по деревне бродят козы и ослы, на горизонте виднеется купол луковкой. Наконец она сможет избавиться от своего прошлого, ей больше не придется бояться. Любен уже назначен там директором школы. А она будет сверхштатной учительницей, будет преподавать детям немецкий и английский, с родственниками Любена и с соседями говорить по-русски, русский ведь похож на болгарский как две капли воды.
– И мыть глинобитные полы коровьим навозом, распущенным в воде.
– Все равно, там будет в тысячу раз лучше, чем здесь.
Она показала мне руки, отливающие в неоновом свете ядовито-зеленым.
Я задал ей всего один вопрос:
– А то, что он так мерзко водил нас за нос, как он это объясняет?
– Он считал нас надменными, хотел перед нами самоутвердиться. Даже мне он признался во всех этих глупостях только потом.
– Хорошо, что не стал выдавать себя за убийцу. Некоторые в тюрьме притворяются убийцами, чтобы уважали сокамерники.
– Говори о нем с уважением. Я ношу под сердцем его ребенка.
Она не дала проводить себя до дома. Мне больше не хотелось ее поцеловать.
Пока я отбывал срок, умерла моя квартирная хозяйка Клотильда Апори. Бедняжка так и не смогла вымолить у Господа освобождение кардиналу. Элиза регулярно ее навещала и приносила продукты. Однажды она обнаружила, что графиня умерла, не благочестиво сложив руки, а намертво, словно когтями, вцепившись в занавеску.
– Будто хотела сорвать морозные цветы на окне.
– А похороны?
Скорбящие друзья явились в красочных одеяниях венгерских аристократов. Собравшиеся зеваки думали, что это снимают фильм. Траурная процессия отправилась в обход, через центр города. Милиционеры отдавали честь. У дворца Апори, где ныне располагался ЦК партии, шествие остановилось на минуту молчания. Партийные, срывая кепки, бросились к окнам. Священник служил панихиду.