Красные перчатки полностью

Никто в моей семье о Фреке и слышать не хотел. «Фрек? Там даже похоронить негде…» – повторяла мама, хотя на местном кладбище так и манили навсегда упокоиться шесть комфортабельных могил с панорамным видом, под скорбными в своей элегантности соснами; два надгробия даже были украшены белым мрамором и шведским гранитом. Вступить в колхоз? Как-то сомнительно… И вообще, то, что я по ночам бегаю по комнате и что-то записываю, – как-то странно, безумно и жутко. Ночью надо спать! А то, что по вечерам, в сумерках, я читаю всей семье стихи, пока каждый сидит у себя с ногами на постели, ведь пол холодный, как лед, беспокоит и смущает. А какие непонятные выражения ты используешь в стихах… «Какие причудливые ударения ты делаешь в словах», – упрекнула меня мама. «Кстати, я не ослышался, ты действительно сказал “отступающие колонны”? – удивился отец. – Повтори всю строчку. Что значит “отступающие”? Как войска на поле брани? Как волны на морском берегу?»

– Тата, не придирайся. Вот, послушай: «И в бледном мареве терялся ряд отступающих колонн».

– Значит, вроде романского портала в Михельсберге.

Семья и весь мир сделались мне чужими… Куда же идти? Куда? Куда?

Первыми засвидетельствовали свое почтение цыгане из соседней квартиры. Вид у пропьянствовавшего несколько дней и ночей господина Бумбу был весьма помятый. Когда жена потащила его из горницы во двор, он споткнулся о стоящую на пороге гигантскую кастрюлю, из которой каждый, проголодавшись, сам наливал себе супа. Глава семьи дал кастрюле такого пинка, что бобовая чорба выплеснулась, забрызгав даже нашу дверь. Всего в комнатке с кухней проживали десять человек, считая старую матушку Розалию. Существовали они на детские пособия.

Вполне в новом духе «свободы, равенства и братства» я поцеловал руку госпоже Флорике Бумбу. Она в свою очередь обратилась ко мне «господин инженер». И упорно отказывалась именовать меня иначе: «Вы бы стали инженером, если бы вас не упрятали за решетку». Эти люди все называли своими именами.

Господин Бумбу вспомнил, что он в кутузке каждый раз отдыхал и от детушек, истинного наказания, и особенно от жены-чертовки.

К обеду явилась тетушка Маргит, жена нашего бывшего управдома. Она не пропускала ни одного нашего семейного праздника, неизменно приходила второго февраля, в день рождения отца, и семнадцатого марта, в день Святой Гертруды, и всегда приносила заботливо выбранные подарки, конечно, не роскошный торт, но тарелку холодца или сковородку блинов. На сей раз это оказались шерстяные носки. Она никак не могла взять в толк, как это на urfi вроде меня, хорошо воспитанного молодого человека, который всегда первым здоровался с ними, слугами, обрушились столь тяжкие испытания. И сказала то, что будет повторять у нас в гостях по всякому торжественному поводу еще много лет, в том числе и год спустя моей маме, закутанной в черную траурную вуаль, после того как принесет свои соболезнования в связи с ужасной трагедией, постигшей наше семейство: «Такой молодой! Такой молодой!» «Но теперь судьба постучалась и в нашу дверь. Наш дорогой зять, честнейший Антал Шимон, беззаветно бросавшийся на помощь всем, кто ни попроси, сидит в тюрьме по ложному обвинению. А наша Иренка, добрая и прекрасная, теперь работает как батрачка».

Она еще выдавила из себя, что Иренку сняли с партийного поста. «Да, она передает привет!» Ждет, что urf i навестит ее, зайдет к ней в квартиру с дорогой мебелью. После этого она высморкалась в красный носовой платок, погладила меня как в детстве по голове и ушла восвояси.

К вечеру собрались знакомые родителей. Дядюшки и тетушки, как мы их называли, неизменно поддерживали нас в самые трудные годы. Дружили они с малых лет.

Наши добрые помощники и утешители смущенно теснились, сидя вокруг кухонного стола. За последние пятнадцать лет в каждом семействе хоть кто-нибудь вернулся из ссылки или заключения. Опыт общения с освобожденными уже был, но довольно поверхностный. К тому же я был редкой птицей. В разговоре со мной надлежало проявлять такт и задавать как можно меньше вопросов. А лучше всего было вообще не упоминать о том, что со мной случилось. Самое большее, на что они отваживались, было «как хорошо, что ты с нами».

Один только бойкий дядя Шорш Кракмалук, отморозивший во время Восточного похода пальцы на ногах и с тех пор ходивший в ботинках на шнурках со свинцовыми пластинками для дополнительной тяжести, спросил, встречал ли я там Курта-Феликса. И скрещенными перстами изобразил решетку. И, когда я промолчал, сам себе ответил: «Всех этих палачей давно бы надо…» Схватил кухонную метлу, взял ее на изготовку, как автомат, ручкой вперед, и сделал вид, будто дает очередь, прищелкивая языком: «Та-та-та!»