Пошел снег. Мы с Элькой не сбавляли темпа. Пересекая поля, мы пробирались по рыхлому снегу, я защищался от света темными очками, иначе в глазах начиналась резь. Мы шли бок о бок, не держась за руки, глядя друг на друга. Пар вырывался у нас изо рта, окутывая морозным облаком рот и нос другого.
Элька Адель – последыш, желанная девочка, родившаяся после троих сыновей – была значительно младше меня. Но нас многое объединяло. «Помнишь, как мы тогда…» Мне все это напоминало рисунки из разодранной книги с картинками: вот я катаю ее в большой кукольной коляске по комнатам, и у нее замирает в животе от сладкого страха. Вот я уговариваю ее не бояться, и она прыгает в Алюту с самого высокого пролета моста. «Мы оба тогда не струсили!» Вот я после перегонов скота привожу ей баночку сливок из буйволиного молока. «Мы тогда их разделили пополам!» Вот я отбираю у нее книжки о Пуки, и мы принимаемся за биографию Джавахарлала Неру, за «Смерть в Венеции» и «Потустороннее» Голсуорси. «В конце концов стали читать наперегонки». Поначалу она на меня дулась. И даже не представляла себе, что можно проливать слезы над воображаемой жизнью и героями книг, порожденных писательской фантазией.
Мы уходили вглубь лесов, вздымавшихся на вершинах холмов, с обочины дороги бросали взгляд на укрепленную средневековую церковь, на деревню в ярком полуденном свете, поворачивались и удалялись. Ни за что! Ни ногой! Кальтбрунн мы тоже обогнули справа. Туда перевели пастора Арнольда Вортмана. Хотя тотчас же после моего освобождения он просил передать мне, что будет рад меня видеть, что-то удерживало меня. Может быть, злоба, постепенно зарождавшаяся в душе, может быть, какие-то смутные опасения.
Вдвоем мы бродили по заснеженным лесам и полям, часто петляя по следам зайца или следуя за бегущей лисой. Элька предавалась воспоминаниям, я молчал. О Курте-Феликсе мы никогда не упоминали.
И все-таки Элька уговорила меня заглянуть на пасторский двор в Кальтбрунне за зарослями акаций. Это было в полдень. Мы уже промерзли до костей и проголодались.
– Не бойся, там никого не будет. Его сыну Теобальду дали шесть лет за недоносительство, как нашему Курту-Феликсу. Ты же учился с ним в одном классе?
Зная, что не дождется от меня ответа, она продолжала:
– А пасторша, госпожа Эмилия! Чудная, радушнее и приветливее и быть не может.
– Как? Приветливее нашей бабушки?
– Нет, но тоже хорошая. Кстати, никто не знает, что занесло пастора в эту дыру.
Я знал.
– Раньше он служил городским пастором в Элизабетштадте. А теперь в Кальтбрунне. Деревня почти опустела. Люди бегут в город. Из всех окрестных сел и деревень они переселяются к нам в Фогараш. Никогда в школах не было столько саксонских детей, как в последние годы. А родители работают на фабриках. И все строят дома, держась вместе, поближе к бывшим деревенским соседям. У Еврейского кладбища выстроили Малый Кальтбрунн. У кирпичного завода – Малый Рорбах. У бойни – Малый Фельмерн. А что творится в Доме культуры! Там и хор, и танцевальный кружок, и литературная студия, и драмкружок, с ума сойти! Все, как ты описывал в «Самородной руде».
Меня охватил озноб: а ведь там вместе с ничего не подозревающими гражданами отплясывает Секуритате! «Преступное танго»[248]!
– Ну, пойдем! – она потащила меня к пасторскому двору, вверх по холму. – Мы с мамой иногда приходили к ним по воскресеньям. Это единственное место, где можно было забыть о горе. У них как в сказке, как на другой планете. Ты же ладил с пастором? Он здесь уже примерно год.
Пасторский дом возвышался на холме рядом с окруженной стенами старинной церковью и школой. На высоченном щипце красовалась дата: тысяча семьсот пятьдесят первый. У ворот цыганка посыпала золой оледенелую дорожку. Она взяла Эльку за руку и осторожно повела ее к входу в дом. Как достопочтенный пастор-то обрадуется. А богобоязненная матушка только что на стол накрыла.
Мы сидели в кухне, выходящей окнами на юг. На горизонте вершины Карпат рассыпали свет, точно брызги фонтана. Кухонный стол был поделен занавеской в цветочек на две половины: на одном конце пасторша разложила три прибора, на другом были раскиданы в беспорядке бумаги и документы. Кабинет и кухня одновременно, но аккуратно разграниченные «стеной» из ткани. Совершенно иным представал взору кабинет в господском пасторском доме в Элизабетштадте. Однако в аквариуме по-прежнему резвились золотые рыбки. Кирпичная печь распространяла тепло. Дымоход был такой широкий, что, когда пришли русские, в нем прятались девицы, сообщила пасторша. Супружеские постели стояли возле печки, в уголке двуспальный диванчик так и манил отдохнуть. В одной комнате теснилось все, что нужно было человеку для жизни и смерти.
Без лишних слов пасторша широко расстелила скатерть, унесла один прибор и положила два новых.