А я тем временем вполуха слушал разговор женщин за импровизированной ширмой. Узнал, что Элька отвергла первое предложение руки и сердца. Однажды вечером ее стал преследовать молодой человек, не отставал ни на шаг от школы до дома. Она не могла от него отделаться, хотя и бежала, как заяц. Не успела она распахнуть дверь и броситься к маме с криком: «За мной кто-то гонится!», – как за ней следом в дом ворвался молодой румынский офицер и вне себя воскликнул: «Где эта прекрасная фея? Я должен немедля на ней жениться!» Фея ускользнула в комнату и спряталась в платяном шкафу. С трудом родители уговорили страстного поклонника успокоиться и покинуть их дом.
– Хотел бы сказать вам еще кое-что, дабы как-то подкорректировать ваше историческое мировоззрение и, может быть, повлиять на ваши будущие планы. Полагаю, вы делаете все, чтобы изменить ваше нынешнее положение. Обиваете пороги, ходите по инстанциям, пытаясь добиться справедливости для себя и своего брата. Если не хотите терять время и силы, послушайте меня, обдумайте мои слова. Я знаю, что как марксист вы твердо верите в определенную механику истории…
– Еще как! Диалектический материализм дает нам надежный метод, с помощью которого можно объяснить все исторические и социальные явления экономическими факторами.
– Не все, – улыбнулся пастор. – Пожалуйста, объясните мне, каковы были материальные причины перехода от романского стиля к готике.
– Экономическое развитие обусловливает общественные изменения, – упрямо повторил я. И тут меня осенило: – Когда Ваши односельчане перебираются в Фогараш и находят там работу, изменяется их социальное сознание. Еще одно доказательство правильности марксистской доктрины.
Романского стиля и готики я предпочел не касаться.
– Ну, хорошо. Но есть и еще один тип исторических процессов – по древнеегипетскому образцу. В Древнем Египте решили рассматривать историю как последовательность ритуалов. Время и будущее отмечались литургическими церемониями. Всегда было известно, что, когда и как происходило и произойдет. Эту богослужебную последовательность событий мог изменить только фараон, и даже он влиял на культовые обряды времени лишь отчасти. Почему? Он один считался личностью, он один. Все остальные, так сказать, были низведены до положения «безликих».
«Безликие, – подумал я, – какое любопытное слово» – и тут дверь распахнулась, в комнату ворвалась долговязая девица и постучала, уже переступив порог:
– Простите, я опоздала. Вы уже попили чаю? А, у вас гости. Значит, Теобальд прав. Поэтому-то он и не хотел спускаться с башни.
Стекла ее очков запотели. Она сняла очки, подышала на стекла, протерла. И после этого устремила взгляд на меня. Сделала большие глаза. Снова сняла очки с носа, агрессивно протерла еще раз. Уставилась на меня и произнесла:
– Как? Ты жив? После всего, что ты натворил, ты жив? А я слышала, что ты умер!
Это была Паула Матэи, которая разрыдалась в Клаузенбурге во время чтения новеллы Томаса Манна «Платяной шкаф», в сочельник заставила Аннемари Шёнмунд запеть «Тихая ночь, святая ночь», помогала Армгард вынести из дома мебель; она изучала минералогию, а теперь оказалась здесь…
– Тогда, в Клаузенбурге, в студенческие годы, мы боготворили этого человека, – она указала на меня. – А сейчас… Как его еще земля носит… Да, мне пора. До свидания, товарищи.
Она повернулась на каблуках и стремглав выбежала из комнаты. Дверь за собой она не закрыла.
Пастор Вортман, помедлив, пояснил:
– Нашего Теобальда освободили досрочно. Он не подарок. Постоянно прячется в сторожевой башне, укрывается там даже в морозные ночи. И так уже много месяцев.
– Его выкупила западногерманская евангелическо-лютеранская церковь. За сто тысяч марок, – гордо сказала госпожа Эмилия.
– Однако был в этой трогательной истории один маленький изъян.
«Вот именно – думаю я в совершенном смятении – почему его, а не моего брата Курта-Феликса? Его ведь тоже крестили в евангелическо-лютеранской церкви».
– …. маленький изъян. Дело в том, что в тюрьме наш мальчик перешел в католичество. Он долго сидел в одной камере с католическим священником по фамилии Вашвари. А изучение богословия он забросил.
– Но есть у нас и радостное известие, – вставила госпожа Эмилия. – Он обручился с подругой юности. Говорит, электрон, сошедший с орбиты, нуждается в прочном ядре, чтобы не пропасть.
– И кто это? – спросила Элька. Пасторша обернулась ко мне: – Ты ее наверняка знаешь. Армгард Дайкслер, училась с вами в одной школе.
Я ее знал. Значит, идти к ней теперь не стоило.
– Недавно умерла ее тетя, ну, та, у которой было много кошек. Во время похорон на Оберфорштедтском кладбище в Клаузенбурге все двадцать кошек шествовали за гробом, высоко подняв хвосты, попарно, как и полагается в немецкой траурной процессии. Пастор Кайнтцель позднее признавался, что сам себе напоминал святого Франциска Ассизского. Потом только и разговоров было, что о проповеди кошкам.