Пастор Вортман не обнял меня, но долго держал мои руки в своих и испытующе глядел мне в глаза. Что он хотел этим сказать? Пытался выяснить, одержал ли я победу над режимом в духе его представлений? «Вы недавно пережили тяжкие испытания. Но, видите ли, так называемые удары судьбы нам подобные должны воспринимать как знаки тайного мира Божия, дарующие нам прежде сокрытое, глубинное знание».
Барственным жестом он взялся за бадью и принялся размешивать корм для свиней. «Что ж, а теперь побеседуйте с моей женой. В деревне действует железное правило: сначала скот, потом люди, а уж напоследок Господь Бог». И ушел, лихо помахивая бадьей, а на шее у него развевался лиловый шелковый галстук-бант.
Всю свою жизнь пасторша любезно и приветливо улыбалась, и потому ее сияющее лицо покрывала целая сеть морщин и складок. Она не задавала вопросов. Она не спрашивала ни о том, каково узнику в тюрьме, ни о том, не знаю ли я что-нибудь о ее сыне Теобальде, ни о том, хранит ли подруга моего брата Герхильд ему верность, ни о том, правда ли, что брат сейчас при смерти в исправительном лагере где-то в дельте Дуная. Зато она изобразила нашу маму так мило и с таким чувством юмора, что Элька весело рассмеялась. Разумеется, в голосе пасторши звучали грустные нотки, однако ее радовало, что наша мама, несмотря ни на что, поет арии и песни из оперетт.
За столом пастор произнес молитву: «Приди, Господь наш Иисус, будь гостем нашим». Это древнейшая христианская молитва. На обед были суп с эстрагоном и вареники. Я ни к чему не прикоснулся, к удивлению всех присутствующих, даже моей сестры. Но мозг мой словно сверлили слова капитана Отто Зильчака: «Как, ты утверждаешь, что оказался у этого саксонского попа случайно, а сам у него обедал? Какие изменнические планы вы вынашивали, чем собирались нанести ущерб режиму? Всем известно, что его сын – политзаключенный».
После обеда пастор произнес:
– Дамы, пожалуйста, извините нас, мы удалимся ко мне в кабинет.
И тут же закрыл занавеску посередине стола.
Он обернулся ко мне.
– Вам выпали на долю тяжкие испытания, и много неприятного вам еще предстоит. Вы не курите? Нет?
Он закурил папиросу «Аромат».
–
– Одна дама в Фогараше говорила о ничейной земле меж двух огней, куда я случайно забрел, – вежливо сказал я.
– Не бывает ничейной земли, это все выдумки. Вы должны посмотреть горю и несчастьям в лицо.
– Выжить можно только сжатым кулаком, – промолвил я.
– А теперь пора разжать кулак и разогнуть пальцы, протянуть руку. Найдите в себе мужество вернуться в собственное прошлое, признать его частью вашей духовной биографии, прибежищем вашей души, источником добра…
Я сижу, уныло уставившись на золотых рыбок. Неужели аквариум – единственное, что связывает пастора, моего проводника по пути к социализму, с его прошлым? И ответил:
– Еще Ленин говорил, что нужно заимствовать достижения прошлого.
– Возможно. Так что спасайте из своего прошлого все, что вам дорого. И, как мы уже говорили, избавьтесь от всех иллюзий и утопий, касающихся будущего.
Он не ошибался. Однако я не хотел начинать новую жизнь такой ценой. А поскольку не отвечал на вопросы, то помалкивал.
– Знаете, в психиатрии существует простое правило, которое классически выражается первой заповедью блаженства: «Блаженны нищие духом». Иными словами, жалкие, более того, духовно опустошенные, всем миром почитаемые убогими. Ведь таковых есть Царствие Небесное. Только там, где царит подобная скудость, может наступить рай на земле, рай как символ изобилия и совершенства. А разве вы не этого хотите?
Наша беседа далеко отклонилась от официальной идеологии. Я поспешил перевести разговор на другую тему:
– Ваша госпожа супруга, урожденная Мюллер фон Корнберг, происходит из семьи, получившей дворянство перед самым падением Австро-Венгерской империи. За что оно было пожаловано?