– Откуда у них титул? Мой тесть Самуэль Мюллер, альтбрюкский пастор, в сентябре тысяча девятьсот шестнадцатого года добровольно вызвался сопровождать сорок саксонских заложников, которых румыны при отступлении увели из его прихода. Шестеро во время этого принудительного марш-броска погибли. Ну, представьте себе: пешком через перевал Ротер Турм и дальше за Бухарест. Самого старшего, некоего Фридриха Шлаттнера восьмидесяти трех лет, мужчины помоложе несли на плечах, пока наконец не оставили на обочине дороги, где он и отдал Богу душу. Может быть, ваш родственник.
Само собой, это был мой прадед, но распространяться об этом я не стал.
– Но я отклонился от темы разговора. Короче говоря, мой тесть, сидя в печально известном Жилавском форте, сумел узнать, когда немецкое военное командование отправляет в Германию из Бухареста эшелоны с хлебом. Тогда князь Штаремберг в Вене смог их перехватить и раздать хлеб голодающему населению. Вот за это моего тестя и наградили дворянским титулом.
– Если он был священником, его не должно было волновать, кого из голодающих накормят – немцев или австрийцев. Существует международная солидарность нуждающихся.
– Ну, все-таки это было ему не совсем безразлично. Мой глубокоуважаемый тесть еще на рубеже веков утверждал, что в наших несчастьях виноваты немцы. И мы, трансильванцы, поскольку примерно с восемьсот семьдесят первого года, с основания Германской империи, мы вели себя, как немцы.
– Наше государство дает возможность развиваться всем национальностям. – Мне казалось, будто я цитирую прежнего пастора Вортмана. – Генеральный секретарь ЦК партии сказал, что, пока существует румынский народ, остальные народы, проживающие на территории Румынии, тоже будут иметь право на существование.
– Это предложение, вполне согласующееся с духом
– А кто и что мы сами? – спросил я, а пасторша как раз передала нам десерт, пирог-плетенку.
– Угощайся, мальчик мой, ты же, наверное, голодный как волк. Или ты постишься?
– Трансильванские саксонцы – самостоятельный народ. Мы заявили о себе как о самостоятельном народе еще в восемнадцатом году, когда присягали на верность королю Фердинанду в Бухаресте. А свою церковь мы издавна называли «Ecclesia Dei Nationis Saxonicae». Даже по мнению Сталина, народ должен отвечать четырем критериям нации, – добавил я и перечислил: «Нация – это общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[254]. Кстати, в этой стране у каждого есть право записать себя в паспорте кем угодно, хоть эскимосом. Вот я частенько мечтал стать эскимосом.
– Нельзя спасаться бегством от проблем, надо внимательно вглядываться, не отворачиваться!
Но я очень хотел отвернуться и потому сказал:
– Вскоре после того, как император Карл последний, даровал вашему тестю дворянство, он отрекся от престола.
– Он не отрекся от престола, он его лишился. Габсбурги отрекаются от престола только для того, чтобы передать его другим Габсбургам. Кстати, Австро-Венгрия может служить образцом того, как сосуществуют тринадцать народов, не утрачивая своей идентичности.
Я встал. Так вот к чему пришел наконец пастор Альфред Вортман с красным знаменем? От весны народов к императорскому склепу? Однако пастор силой заставил меня снова сесть.
– В моем доме вам нечего бояться. Страх калечит человеческую сущность. А первое, что избавляет от страха, – это любовь. Но об этом в другой раз. Нельзя все мысли втиснуть в одну-единственную проповедь. Существует не только разгневанный Бог,
– А как дела у вас, Ваше преподобие?
– Если уж меня сюда занесло, тут я и останусь, мне как священнику это даже любопытно. Если придется, останусь даже до конца. Видите, вон кладбище? Вот там, под стеной, я и упокоюсь.
Разноцветная занавеска сдвинулась в сторону, и госпожа Эмилия сказала:
– А вот этого я не допущу, мой милый Альфред Цезарь. Ты заслужил место получше. Простите, что помешала. – Она задернула занавеску и продолжила беседу с моей сестрой: – Элька, милая, а что ты будешь делать после окончания бакалавриата? Поступишь в медучилище, будешь потом работать в детской больнице? Детишки же такие чудные, и такие беспомощные, и их так жалко? Я помню, ты так красиво об этом говорила. В Германштадте. У своей дорогой бабушки. Как ты мечтаешь об этой профессии. Мечтать надо до самой старости. Я до сих пор мечтаю, чтобы мой милый Альфред повез меня в Венецию, как обещал еще на свадьбе.
– Через занавеску все слышно, – вздохнул священник. – Приход поставляет дров самую малость, едва хватает обогреть одну комнату. Надеюсь, в деревне к тому времени останется еще несколько мужчин, чтобы донести мой гроб к месту последнего упокоения.