– Но вернемся к Египту, – предложил пастор с несколько наигранной бодростью. – Перехожу к сути дела. То, что при культовом возвращении времени любая история прекращается и гарантированно воцаряется священная пустота, поскольку упраздняется всякое случайное будущее, – это одно: не важно, первая или сороковая династия правит, картина не меняется. Важнее, что конкретные вещи могут случиться только в определенный момент времени, не раньше и не позже. Ведь и наш Екклесиаст говорит: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом»[257].
Я внимательно слушал, но в душе у меня бушевала буря: Теобальд и…
– И вот теперь я наконец и дошел до вас, а я так хочу, чтобы вы больше ничем не ранили свою душу. Я абсолютно уверен, я не сомневаюсь в том, что сейчас вы ничем не можете улучшить свое положение, что бы вы ни предприняли, сколь бы ни убедительны были ваши доводы.
– Согласно Марксу, человек ставит перед собой только те задачи, что ему под силу решить. Я хочу только того, что сам в состоянии сделать и осуществить.
– Конечно, но вы не принимаете в расчет такой фактор, как распланированное время. То, как в этой стране обходятся со временем, поразительно напоминает древнеегипетскую литургию истории. Например, в пятилетних планах до мельчайших деталей предписывается, что, когда и как должно произойти. Будущее вплоть до последней, личной сферы присваивается властью. Что-то может наступить или измениться, только когда пришло назначенное время. Напрашивается удачная параллель: в православном богослужении до сегодняшнего дня священник возглашает: «Закройте, закройте двери!» Едва ли хоть один православный поп знает, что означает этот возглас, но произносит эту фразу каждое воскресенье во время обедни в одно и то же время.
Я припомнил лекцию по христианской символике, которую читали нам, студентам-богословам, в первом семестре:
– Произнося эту фразу, священник на заре христианского учения не допускал некрещеных к таинству причастия.
причащаться они имели право, лишь приняв крещение в пасхальную ночь.
– Вот именно. Не раньше и не позже. А значит, нужно ожидать
– Время, назначенное Богом, Богом ужаса, Богом террора, который целиком конфискует наше будущее!
– Из любви к нам же. Но об этом в другой раз. Сегодняшние чудовищные процессы – лишь разновидность великой государственной литургии. Всякий, кто в ней участвует, от судьи до жертвы, должен покорно играть свою роль в высочайшем сценарии, по собственной воле никто ничего не предпринимает.
– Вы хотите сказать, что бы мы ни делали, все бессмысленно?
– Примерно так. Обвиняемые на писательском процессе, кроме барона Поттенхофа, который сам подписал себе приговор, пытались доказать, что придерживаются линии партии. И все впустую. Это ничего им не дало. Когда придет время, их освободят, может быть, даже досрочно.
– Согласно божественному сценарию, Христос должен был умереть, – сказал я. – Но горе тому, кто распял его на кресте. Одно дело – рок, судьба, сила внешних обстоятельств, другое – личная ответственность, трагизм и мораль. Я не дам лишить себя свободной воли.
– Никто ее у вас и не отбирает. Но вернемся к моим размышлениям: вы должны терпеливо ждать, как бы тяжело это ни было, пока не придет ваше время. Тогда все само собою уладится. В назначенный час вы окончите учебу. Двери тюрьмы распахнутся. Никто не отсидит свой срок до конца, в том числе и ваш брат. И наоборот, попытки чего-то добиться и прошения до срока не принесут никаких результатов. Только когда фараон и его жрецы в Бухаресте изрекут приговор: теперь ход священной истории дозволяет…
Я вскочил. Разговор принял опасный оборот, черт бы его побрал! Я уже так и слышал голос комиссара, который старательно загонял меня в угол своими вопросами: «Неужели вы так до самого вечера и сидели молча, скучали?» А который час, черт побери, почему я не следил за временем? Уже стемнело. Пасторша зажгла лампу с зеленым фарфоровым абажуром и повесила над импровизированной «ширмой», осветив обе «комнаты»: и кабинет, и кухню. Она стала разливать чай из синего чайника.
– Нам пора, – хрипло произнес я.
Хозяева хором возмутились:
– А как же чай? Горячий чай! Липовый, с медом, из своих ульев! Останьтесь. Темно, хоть глаз выколи. Спать будете у нас в кухне. На диване. До завтрашнего вечера Теобальд не покажется.
– Нет, – невежливо сказал я.
– Не бойтесь, – с ангельской улыбкой промолвил пастор, – все решается там.
И указал перстом в небеса.
– Вот именно, – согласился я. – А значит, мы с таким же успехом можем уйти.
Какое решение примет он, наверху, за закопченными потолочными балками? Ждать призыва которого я поклялся там, где и сказать нельзя? Уже стоя у двери, я проговорил: