Мы не послушались совета пастора («Идите по проезжей дороге, знакомый путь – кратчайший»), а, выйдя из акациевого леса, выбрали совсем другой путь, который вел к висячему мосту у кирпичного завода Штофа. «Я знаю это место, – сказала сестра, – я победила на соревнованиях по спортивному ориентированию. Срежем и выиграем полчаса. Мама все равно будет волноваться, а ворчливый наш батюшка все равно будет ворчать и брюзжать».
Тем временем взошла луна. Поднявшись над вершинами деревьев, она словно оказала нам любезность. Позднее она осветила заснеженные поля с беспощадной резкостью. В сиянии луны все предметы утратили свои тени, предстали бесстыдно обнаженными. Неудивительно, что мы не заметили свою тропинку, внезапно вышли к ночной реке и тщетно стали искать между ивами висячий мост.
– Мы перейдем реку. Лед толстый и прочный, – заторопила меня сестра.
– Не все так просто. Там есть теплые течения, они подмывают корку льда. Если провалишься, течение тебя унесет.
– Ах, да. Ты же у нас специалист. Ничего не бойся.
Мы соскользнули вниз по пологому берегу, держась друг за друга. Не разнимая рук, ощупью двинулись по бесконечно широкой реке. Теперь лунный свет был нам очень и очень кстати. Я, как следопыт, склонялся надо льдом, по цвету которого определял его прочность: белый, зеленоватый, серый, иногда с пенистой поверхностью, слегка расслаивавшейся под ногами и обнаруживавшей ниже надежную твердь. «Быстрее, – понукала меня Элька, – мама ждет». Я не поддавался на ее уговоры. Вот оно! У другого берега в излучине реки виднелась полынья. Река в этом месте была глубокая, кружила водовороты. В том месте, возможно, впадали источники.
Температура воды в них была та же, что и среднегодовая температура воздуха – градусов десять. Лучше обойти это место. Но сестра не соглашалась идти в обход: «Нам надо домой!»
Я сделал еще два шага, и тут лед изменил цвет. На его поверхности внезапно проступил гладкий, как зеркало, овал, с чем-то похожим на стеклянное окошко в середине; под ним, в глубине, словно извивались змеи. «Отойди, моя хорошая», – тихо сказал я, чтобы не испугать сестру. Под ногами я ощутил дрожь тонкой ледяной корки. Однако мы, как заколдованные, не двинулись с места, нагнувшись надо льдом. Из глубины всплыли чудовищные, искаженные, жуткие рожи. И так же внезапно исчезли.
– Лунные призраки, – небрежно бросил я.
– Нет, – возразила она. – Это русалка Алюта или ее мать, злая волшебница Славига. Я думала, это все сказки. И вот вижу одну из них своими глазами. Боже мой! Она нас манит! – Сестра порывисто выпрямилась, бросила на меня взгляд и сказала: – Когда я умру, будешь приходить ко мне на могилу и приносить цветы?
Я пообещал.
Было так светло, что вершины гор, казалось, искрятся. Она снова склонилась надо льдом, но теперь зеркальная поверхность отражала только ее собственное лицо, загадочное, принявшее оттенки луны и морозных цветов из инея: глаза, наполнившиеся слезами, щеки, несмотря на холод, побледневшие словно от страха, коротко стриженные волосы. Я нахлобучил на нее белую шапку, соскользнувшую с головы.
Дома нас встретили с радостью, но никто чрезмерно не волновался. В это мгновение еще никто не верил, что возможно самое страшное. Существует энергия несчастья, которая расходуется и иссякает, поскольку жертвы больше не хотят страдать, как утешал меня пастор Вортман в Кальтбрунне.
– Оставались бы там на ночь. Там же настоящий рай, – мечтательно повторяла мама, а отец, уже лежа в постели, проворчал:
– Хорошо, что дети вернулись. А теперь дайте мне поспать.
Еще раз я предался тщетной надежде. Никакие высокие инстанции не ответили на мои ходатайства о возвращении в университет, о возобновлении договора с Государственным издательством, о приеме на работу. И каждый день мы ждали, не помилуют ли брата.
Стену молчания пробил Гунтер Райсенфельс, безрассудно-храбрый, как всегда: в студенческие годы он на мотоцикле вдребезги разнес телячий вагон. Мой бывший однокурсник ныне работал зубным врачом в какой-то глухой дыре. Практиковал он в нескольких деревеньках Баната и лечил зубы, сообразуясь с принципами морали: злодеям вырывал без наркоза, достойным чинил по всем правилам врачебного искусства. Верный друг предложил мне место кучера на государственной ставке в своем фельдшерском пункте. Профессия-де аристократическая, вот только плохо оплачивается. Я могу рассчитывать и на приработок, если, опираясь на свой нравственный опыт, буду помогать ему отличать злодеев от достойных. Впрочем, за зарплатой побольше лучше идти на мраморные карьеры разнорабочим.
Ахим Биршток не только спрашивал в письме, как у меня дела, и предлагал прислать мне денег (он служил учителем немецкого в Хельдендорфе), но также осведомлялся, не дам ли я ему почитать что-нибудь, написанное в тюрьме, свое или сокамерников. У меня перехватило дыхание.