Мануэла Вайнбрандт, семнадцатилетняя девочка, в новогоднюю ночь безмолвно приблизившая к моим губам губы для поцелуя, как-то вплыла в наш двор с банкой консервированных огурцов в руках. Это был такой странный подарок, что все выбежали на него посмотреть: отец, мама, десятеро цыган, – ведь дверей во двор выходило достаточно. Вместо того чтобы пригласить огненно-рыжую девочку в дом или вызвать меня, все принялись разглядывать огурцы, гадая, законсервированы они в горчице, в уксусе или в хлебной закваске.
– Это только для него, – выдохнула она, поставила банку на снег и убежала.
Тем временем младший ребенок семейства Бумбу воспользовался тем, что взрослые отвлеклись, и написал в суповую кастрюлю, о чем мы узнали, когда отец вылил ему чорбу на голову. «Это же на целую неделю было сварено!» – завизжала жена и кинулась на мужа, пытаясь выцарапать глаза. «Что же женщины из всего делают проблемы», – заметил мой отец.
Сирота Мануэла жила у своей тети Туснельды Вайнбрандт. Иногда в сумерках я отваживался ее навестить. В первый раз хозяйка дома приветствовала меня двумя оплеухами: «Ты заслужил больше, молокосос. Но провидение тебе еще отплатит. Так должно поступать с каждым, кто забывает вечные ценности!» Я поостерегся спрашивать, какие вечные ценности она имеет в виду. И на минуту ощутил что-то похожее на блаженство, когда голубая кошка с урчанием разлеглась у меня на коленях. Усадив между фикусами и пальмами в горшках, меня угостили «птичьим молоком».
Моему отцу директор торжественно обещал в крайнем случае дать мне место на пуговичной мануфактуре. «Гигиеничный и интеллигентный труд, – сказал он, когда я пришел на собеседование, и даже протянул мне руку. – Как раз для без пяти минут инженера». Нужен-де незаурядный ум, чтобы различать типы и виды пуговиц: роговые, пластмассовые (эти только появились), обтянутые тканью и оплетенные нитью. А еще бывают для рубах и брюк, манжет и даже для воротника и башмаков. Пуговицы выполняют для рабочего класса важную задачу: они соединяют то, что положено, и по возможности их нужно пришивать. Как бывает неловко, когда пуговицы на штанах у высокопоставленного товарища внезапно расстегиваются во время митинга, являя взору то, что надлежало скрывать, или блуза у стахановки вдруг распахивается, когда ей вручают орден за доблестный труд! Он громогласно рассмеялся, я из вежливости хихикнул.
Моя бывшая однокурсница Мария Бора, дочь коммуниста-подпольщика, с недавних пор госпожа инженер Позя (выходит, пощечины толстогубого Пози возымели действие), подробно написала мне из Бухареста, кто где очутился, кто на ком женился, у кого родились дети, сколько и какие. Всех моих бывших соучеников назначили на ключевые посты или удостоили ответственной работы. Немногочисленные гидрологи, мы представляли собой лучших специалистов. А вот Руксанду Стойка занесло в Канаду. У меня упал камень с души. Никто не доверил мне столько опасной информации, как она. Неужели она вплавь добралась из Констанцы до Стамбула, как планировала? «Приезжай в гости. Позя – секретарь парторганизации в Отделе управления водными ресурсами. Приезжай, ничего не будет». Кому не будет? Им, мне?
Однако видимость была обманчива. Тучи на горизонте сгущались. Из Клаузенбурга, из Бухареста приходили печальные известия. Никто не хотел иметь со мной дело. Вокруг меня постепенно образовалась пустота.
Чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, Уве и Элька придумали, будто директор школы Карузо Шпильхауптер пригласил нас троих в гости на Первое мая, узнав о «моем счастливом возвращении из мест не столь отдаленных». Ну, что ж, давай поедем! В этот миг, позабыв о внутренней цензуре, я ощутил что-то напоминающее тихую радость. Как мне захотелось там побывать! Мы поехали на велосипедах через Рорбах, Гросс-Шенк, Агнетельн. Уве с отрывом возглавлял нашу группу на велосипеде с четырехскоростной коробкой передач «Диамант» производства ГДР. Я замыкал нашу процессию далеко в хвосте.
Приехав на место, я тотчас наткнулся на учительскую жену. Она стояла на верхней ступеньке лестницы. Едва завидев меня, она замерла. Исчезла, не говоря ни слова. А потом я услышал, как она кричит: «Девочки, где вы, быстро сюда, я вас спрячу, к нам явился коммунист!»
Учитель смущенно меня приветствовал. «Хорошо, что у нас есть хлев, там нас никто не подслушает». Да, там я некогда внимал его философским монологам. В ту пору, три года тому назад, меня, студента и поэта, «о котором пишут в газетах», ласково принимали у него в доме. Между тем с солипсическими причудами учителя было покончено. Началось все со смерти дедушки, которая, на первый взгляд, напоминала обман чувств: он прислонился к стене курятника, простер руку и, казалось, принялся отдавать кому-то приказы. А на самом деле уже умер. «Видите ли, – сказал учитель, боязливо озираясь, – одно и то же явление много чего может означать. В данном случае мертвой рукой он указывал в ту область, где прекращаются все иллюзии, хотя, может быть, и это иллюзия».