Кроме того, он покончил со всяческими фантазиями, почувствовав, как неприятно общаться с Секуритате, даже если она не простирает к тебе руку, а всего-навсего манит одним мизинчиком. Меня они вдоволь выпытывали о нем. В своих показаниях я представил его как безобидного фантазера, и не исключено, что следователи мне поверили. Наказали его очень мягко: строго-настрого запретили ему, государственному служащему, играть в церкви на органе. Он нашел простой и гениальный способ обойти запрет: пока пастор Хелль из Шпильберга, открыв в церкви окна, служил обедню, учитель Карузо в той комнате своего жилища, что была ближе всего к церкви, в назначенный час сопровождал службу игрой на фисгармонии. Нигде и никогда, даже при атеистической диктатуре, никому нельзя запретить музицировать в собственном доме, если, конечно, соседи не возражают. Соседи не возражали.
Важное изменение заключалось также в том, что к ним провели электричество. Теперь посреди ночи можно было немедленно выяснить, кто спит, а кто бродит неизвестно где.
И все-таки ночью мне нанесли визит в моей волшебной стране, на последнем этаже сторожевой башни. Хотя ночи в начале мая были еще довольно холодные, хозяйка дома с недовольным видом выделила мне это пристанище, и мне не пришлось, как прежде, уговаривать ее разместить меня именно в сторожевой башне, настаивать, что именно там я хочу переночевать, а не в более уютном месте, например в хозяйской супружеской спальне. Привилегия спать в одной комнате с хозяевами выпала Уве, которого она подчеркнуто именовала «мой принц».
Первой за красный занавес проскользнула веснушчатая Беттина. Я лежал перед ней в тренировочном костюме, завернувшись в дождевик; ноги укрыл хозяйским грубым одеялом.
– Мерзнешь? – спросила она, нерешительно остановившись у края постели. Я слышал ее учащенное дыхание.
– Да, – признался я.
Я еще не видел ни одну из девочек. Ужинали в молчании мамалыгой с молоком только мы, гости, да учитель с женой.
– Я принесу нам еще одно одеяло.
Она беззвучно исчезла.
Вскоре после этого произошло маленькое чудо, которое я и вообразить не мог, скорее, втайне желал в одиночестве за решеткой, не столько из страсти, сколько из любопытства: дорогу к моей постели на ощупь нашла долговязая, черноволосая Беата. Они замерла у занавеса, прошептала хриплым голосом, по которому я ее и узнал:
– Не помешаю?
– Не помешаешь. Но, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем. Расскажи лучше о себе.
Она работала медсестрой в психиатрической больнице в Санкт-Мартене. Больше она о своей службе распространяться не стала. Два года я гадал в тюрьме, голубые у нее глаза или карие, но мне опять не суждено было это узнать. Она присела на краешек моей постели и шепотом, запинаясь, сказала, что они с сестрой каждый вечер молились за меня, по восемьсот раз произнося молитву.
– А Беттина повесила над своей кроватью твою карточку.
– А сейчас ее там нет, правильно?
– Мама ее сняла, после того, после того, как…
– После того как что?..
– О тебе всякое говорят. Можно сесть поближе?
Я подвинулся, обнял ее за плечи, спросил:
– Ты когда-нибудь целовалась с мужчиной?
– Мужчина меня целовал, а я – никогда никого.
Она прикоснулась губами к моей щеке. «Никогда больше ни к чем и ни к кому не привязываться», – подумал я. И поцеловал ее в губы. Зашуршал темный занавес.
К нам прокралась Беттина с теплым мягким шерстяным одеялом в руках:
– Кто к нам присоединился?
– Твоя старшая сестра.
– А, – сказала она и прижалась ко мне. Нашла мою руку и поцеловала ее смиренно и пылко. Она окончила лицей имени Стефана Людвига Рота, а на вступительных экзаменах в Ясский текстильный институт провалилась. Теперь работала продавщицей в деревенском потребительском кооперативе: соль, резиновые сапоги, красные брошюры.
– Мы с Беатой так тебя ждали. И утешали друг друга.
Все втроем мы скользнули под шерстяное одеяло и лежали так всю ночь.
– А ваша мать?
– Она крепко спит. Так ей удается забыть о горе. Прости ее. Сегодня она была сама не своя от ужаса. С тех пор как умерла сестра…
– Еще в вагоне, по пути в Россию, ей было всего шестнадцать…
– … мама боится собственной тени.
К утру стало невыносимо холодно. Я отослал их вниз. Они пригласили меня к себе, в свою девическую комнату. Я отказался. Они спустились по лестнице на цыпочках, держась за руки. Липа не шелохнулась под утренним ветерком. Не издала ни звука. Листья у нее были слишком нежные, чтобы жаловаться.
На следующий день за завтраком мы попрощались с учителем. Уве и Элька поблагодарили его за гостеприимство. Хозяйка дома не показывалась. Бабушки вообще не появлялись. Философская беседа в хлеву не состоялась, потому что буйволица Флорика, непредсказуемая тварь, начала лягаться. И это притом, что учитель отправился доить ее в женских одеяниях, на которых она всячески настаивала. Никто не помахал нам на прощание, стоя у ворот, как три года тому назад. Мне это было как нельзя более по вкусу. Напрасно меня будут выспрашивать об этих людях.