И подумал: «Что значит “Господом нашим” – и моим тоже?»
Повелитель всех крыс Сталинштадта заключил свои наблюдения словами:
– Без прошлого нет будущего. Вот увидите, рабочему классу тоже придется обратиться к прошлому. Более того, он захочет единолично завладеть всей историей человечества – от первобытного общества до эпохи развитого капитализма.
Он заплатил и за меня тоже, снял красные перчатки и задумчиво произнес:
– «Красные перчатки» – детская игра. И ваши, и наши мальчишки ее любят.
Он подал мне ничем не защищенную руку и сказал:
– Шалом, здесь или где-нибудь в другом месте.
Перчатки он оставил на мраморном столике.
Я зашел в церковь к отцу Вашвари. Он только что отслужил вечерю, в лиловом облачении, ведь происходило это как раз на Страстной неделе. Я доверчиво направился прямо к нему. Он устремил на меня долгий, испытующий взгляд. «Ибо человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце»[261], – вспомнилось мне. Я застенчиво протянул ему руку, но он не пожал ее.
– Двадцать третьего августа пятьдесят восьмого года, камера номер двадцать восемь, – сказал я.
– Я вас не знаю.
Обернулся ко мне спиной в сияющем шитье и двинулся в ризницу, сопровождаемый пономарем с позолоченными потирами. У двери в ризницу он остановился, посмотрел на меня и сказал:
– Господь страждет, когда страждет его творение.
Ну, что ж, хоть так.
– Вспомните о крестных муках Иисуса.
Я вспомнил о докторе Нане и помолился за него.
На душе у меня становилось все мрачнее. Я перестал при встрече целовать руку соседке-цыганке Флорике, хотя по-прежнему приветствовал ее фразой «целую ручки». Зато я начал за воротами играть с ее детьми в строительство замков. С наслаждением наблюдал их прирожденную грацию и то усердие, с которым они хлопотали на своей маленькой стройке. И удивлялся тому, что они совсем не стремятся присвоить себе замок и сохранить его. Как только вырастали зубцы на замковой башне, цыганята с ликующими криками принимались топтать наше произведение искусства. В конце концов я присоединялся к ним и тоже бросался разрушать с таким тщанием воздвигнутые песчаные стены. Из ивовых ветвей, наломанных на берегу Алюты, я вырезал свирели; этому меня в детстве научили козьи пастухи в Рорбахе. Играть на свирели всякому дозволялось, как ему вздумается, поэтому гармония складывалась из одних взглядов черных детских глаз, благоговейно взиравших на меня.
Все шло вкривь и вкось. Не удалось даже потихоньку, контрабандой, устроить меня на пуговичную фабрику, несмотря на ходатайство благосклонных влиятельных лиц средней руки. «Что, – заворчал на меня начальник отдела кадров Самойла Журж, а я не в силах был посмотреть ему в лицо, так неодолимо приковала мой взор его расстегнутая ширинка: пуговицы явно не справились со своей задачей, – принять на работу политического преступника, октябриста, на котором клейма негде ставить, да еще с университетским образованием, на столь изысканное предприятие, как пуговичная фабрика? Да у нас тут как в cofetaria[262]! Нет, товарищ!» Стуча деревянной ногой, он отправился в кабинет председателя потребительского кооператива «Cooperativa Economica», вошел без спроса, пока я ждал у двери, пробыл там недолго и вскоре с торжествующим видом сунул мне под нос бумагу: «Вот, читай!» В верхнем углу наискосок красовалась надпись: «Принят рабочим на кирпичный завод, работа сменная, на конвейере, оплата сдельная. Приступить в сентябре». «И запомни, приятель, ты теперь разнорабочий, и мы можем в любой момент тебя уволить без предупреждения. А за три месяца испытательного срока тебе не полагается ни медицинского обслуживания, ни оплаченного больничного». Не все так просто, товарищ! Наша мама навела справки об этом мерзком кадровике. «Постарайся понять, почему он столь ненавидит тебя и тебе подобных. Он окончил всего-то четыре класса церковно-приходской школы. Потом немцы размозжили ему ногу. К тому же он своими руками строит себе дом в заповеднике, сам формовал и обжигал кирпичи, а не воровал! Постарайся понять…», «что он ходит в расстегнутых штанах», – подумал я. «Это все инструкции сверху», – подытожил отец. Тетя Мали в письме рассказала не только о том, сколько ей приходится работать с тех пор, как умерла Гризо, но и среди прочего упомянула о фильме, в котором ковбой находит на Диком Западе работу и новую родину, откуда мои родители, поднаторевшие в расшифровывании тайных посланий, сделали вывод, что я должен всеми силами попытаться бежать на Запад.
– Тебе надо бежать, здесь у тебя нет будущего, – украдкой шептали мне тетушки и друзья.
Но тут меня одолевало упрямство: это мы еще посмотрим! Вдруг мне удастся худо-бедно сделать себе биографию и здесь! В этой стране!
Однажды утром, когда я переписывал набело очередное прошение, в кухню впорхнула Иренка Шимон. Мы не обнялись, как следовало бы двоим смертным, когда-то укрывавшимся в одном саду под лилиями. Я предложил ей табурет.