В ней что-то изменилось, хотя я не смог бы точно сказать, что именно, возможно, потому, что избегал смотреть на людей. И все-таки я нерешительно принялся оглядывать ее снизу вверх. Она тем временем без умолку болтала. Требовала, чтобы я рассказал ей, каково бывает в тюрьме. Уже потому, что в тюрьму попал ее муж, безвинно, но ничего не поделаешь, он там. И как в таком месте обстоят дела с viaţa sexuală. И еще многое другое. Я отмалчивался, и она со вздохом сказала: «Правильно, вам, политическим, приходится держать язык за зубами». Она по-прежнему носила кожаную юбку, но теперь она как будто была ей коротковата. Когда она скрестила ноги, в глаза мне бросились заросшие волосами икры – такие тонкие были на ней нейлоновые чулки. Она закурила зеленую виргинскую сигару. Я тоже не отказался. Ногти, покрытые алым лаком, напоминали острые когти, то есть служили кокетливым указанием на то, что она пребывает в праздности, по крайней мере не обременена тяжелой работой. Я вспомнил, как ее мать жаловалась, мол, Иренке приходится теперь вкалывать, как проклятой. И где же она нашла работу? В «Cooperativa Economica». А в каком отделе? В лучшем, на пуговичном производстве. «Я ими по-прежнему верчу, как мне заблагорассудится».
А ее грудь, до которой тем временем добрался мой взгляд, не слишком ли театрально она вздымалась под слишком прозрачной для этого времени года блузой? В уголках ее глаз залегли крохотные морщинки. Наложенные густым слоем зеленые тени приковывали взгляд. Она, не смущаясь, огляделась, потянула носом, сказала: «Как в детстве». Да, примерно так было и в жилище управдома. И так же пахло. Там было тесно. И страшно завлекательно. Мы, мальчишки, частенько прокрадывались к ним, торчали в кухне, где вечно толкались и суетились, поневоле терлись друг о друга все, от прадедушки до девочек, и где мы могли трогать, нюхать, пробовать, с наслаждением поглощать хлеб с салом и с чесноком.
Она не отставала, пока я не пообещал ее навестить. Сказала, что зайдет за мной. Я-де буду чувствовать себя у нее как дома, многое там напоминает интерьеры нашей бывшей квартиры на вилле Венка, многие стильные детали она-де заимствовала у нашей мамы. А потом, она может помочь мне устроиться на недурное место. Ну, конечно, не главным инженером на динамитной фабрике, но и не разнорабочим, конторщиком, лучше, чем она сама. Ну, как же, у меня же университетское образование. А сейчас ей пора, начинается дневная смена… Она поцеловала меня в губы. И ушла. Теперь у нас пахло не бедностью. Пахло резкими духами. Тысячи и тысячи раз в том месте, название которого заказано произносить, я, одержимый отчаянной похотью, жаждал эту женщину, обнаженную, воображал эту сцену, непристойные жесты, бесстыдные подробности. Так же я мучился несколько дней после того, как Иренка во плоти предстала в нашей кухне, героиня тех моих грез, не скрывающая ничего вплоть до резинок для чулок: немолодая женщина, умащенная всевозможными кремами, вызывающая ностальгические воспоминания, в данный момент одинокая. Но прежде всего, как я себе и поклялся, мое сердце осталось безучастным.
Еще когда мы шли к ней в сумерках, она без церемоний потянулась, схватила мою руку и принялась ее ласкать, хотя она лежала в ее ладони, как деревянная, ведь я ни с кем никогда не ходил, держась за руки, – только однажды, с сестрой, на замерзшей ночной реке. Когда мы свернули в новый квартал на Швайнемаркт, она взяла меня под руку и прижала мою ладонь к своей левой груди. «Это что еще такое? Она же замужем, ее муж в тюрьме!» – подумал я, но не стал сопротивляться.
Оказалось, что у нее четырехкомнатная квартира на втором этаже.
– Зачем? Вас же всего двое?
– Чтобы было где разместить мою коллекцию мебели.
И укоризненно добавила, мол, разве ее муж не был бургомистром, а затем начальником жилуправления, то есть не занимал последние десять лет один из самых ответственных постов в городе?
Мне пришлось осмотреть все вплоть до кладовки: огромный балкон, уставленный искусственными цветами, не говоря уже о двух уборных и ванной.
– А сейчас сними ботинки, я покажу тебе всю квартиру, от гостиной до спальни.
– Что это тебе взбрело в голову? И не подумаю. Кстати, спальню не показывают, – возразил я.
И вошел в одних носках. Поверх восточных ковров была разложена пластиковая пленка. Она с каждым шагом похрустывала у меня под ногами. Я опустился в кожаное кресло. И вскочил как ошпаренный. Это же клубный гарнитур дяди Дани! И снова сел и снова осмотрелся. Множество самой разной мебели. Она ожидала восторженных криков. Я не проронил ни слова. Величественным жестом она обвела гостиную и прочувственно произнесла: «Ампир и бидермайер».