Внезапно она вскинула руки, ее дряблые груди обвисли, как продолговатые куски теста, в курчавящихся под мышками волосах виднелось несколько седых. Она откинулась спиной назад, бесстыдно выставив живот, показывая множество крошечных варикозных вен на ляжках. В спальне наступила почти полная тишина, едва заметно нарушаемая только дыханием Иренки. Потом она бесконечно медленно поднялась, подошла ко мне, стала передо мной. Когда она слишком приблизилась, я осторожно отодвинул ее к ширме с серебряными бабочками и орхидеями. Голая, она села на бархатный пуфик и закурила сигарету.
– Что на тебя нашло?
Мы говорили по-румынски, ведь для нас обоих это был нейтральный язык.
– Мой брат в тюрьме.
– Подумаешь. Мой муж тоже в тюрьме.
– Он воровал. А мой брат сидит безвинно. И многие братья вместе с ним.
– Это все твоя буржуазная надменность. Вы, политзаключенные, думаете, что вы, дескать, лучше бедного вора. А на самом деле опаснее всех остальных вместе взятых. Ведь вы хотите вернуть прошлые времена.
– А ты что делаешь? То же самое. Только еще хуже. У тебя как в паноптикуме. Всю эту мебель ты украла, чтобы вернуть атмосферу прежних времен и уютненько в ней устроиться. А ты никогда не была настоящей дамой. Когда Антал Шимон выбросил нас на улицу – помнишь? – ты той же ночью прокралась к нам, предлагая свои услуги и лицемерно сочувствуя. Мы-то приняли это все за чистую монету, благодарили тебя, добрую, сострадательную соседку. А сейчас мы знаем, что ты просто пособничала своему будущему мужу. И обогатилась при этом лучше некуда. Вы нас ограбили. И не нас одних. Других тоже. Вообще-то мне стоило бы вызвать милицию. Даже по вашим законам – «вашим законам» – произнес я, – ты воровка, грабительница. Но ворон ворону глаз не выклюет.
Как же приятно было бросить ей в лице неприкрытую правду!
– Это классовая борьба, справедливое возмездие! – прошипела она, и лицо ее исказилось от злобы. – Богатым придется смириться. Мы возвращаем себе то, что вы на протяжении веков у нас отнимали.
«Вы!» – сказала она с ненавистью.
– Запомни поговорку моего дедушки, ты же его знала, любила, только ему одному и говорила «целую ручки!», а он повторял: «Неправедно нажитое из рук скоренько уплывает». А я тебе вот что скажу и тоже советую запомнить: ты не сознательная пролетарка, ты не борешься за новый мир, где царит свобода и справедливость для каждого, ты двурушничаешь, пускаешь себе и другим пыль в глаза и разрушаешь собственную жизнь. – Я хотел поставить ее на место, не оскорбляя. – Милая Иренка, – почти умоляюще произнес я, сделал шаг к ней и погладил ее по озябшим грудям, более всего выдававшим убожество и несчастье этой смертной. Но она схватила мою руку и впилась в нее зубами.
– А, сволочь!
– Ты напрасно рядишься в чужие перья, – произнес я. – Ты никогда не будешь дамой – ни голая, ни одетая. Стань перед тройным туалетным зеркалом моей тети Фрици. В нем сможешь как следует рассмотреть себя до бедер – справа, слева и спереди. Погляди, как следует, на свое тело и душу. И признаешь мою правоту. Ты не дама. Да и откуда бы? У тебя есть другие таланты и другие задачи, чем подражать буржуа. И прежде всего у тебя есть будущее, которого больше нет у меня. И хватит рассказывать про ампир и бидермаейер, это все ложь. Старинной мебели в этой комнате вообще нет.
– Врешь! – вскричала она яростно, как фурия, и в этот миг явно испытывала столь неподдельную боль, что я чуть было ее не полюбил. – Ты хочешь мне отомстить! Отомстить за то, что вы, вся ваша семья, разорились и обнищали! А уж про тебя я и не говорю! Разнорабочий на кирпичном заводе, это же позор! Пусть там сгниют твои кости! Уж я об этом позабочусь, у меня сохранились кое-какие связи среди начальства! – Она подцепила с пола пеньюар и прикрыла живот. – Но до тебя я еще доберусь,
– Ты, партийная активистка, одна занимаешь четырехкомнатную квартиру, а мой сосед, цыган Бумбу, настоящий пролетарий, со своей семьей вынужден вдесятером ютиться в каморке с кухней. Почему у вас все это не конфисковали, после того как твоего мужа уличили во взятках и растратах? У меня и у моего брата отобрали последние штаны.
– Еще одно слово, и я выцарапаю тебя глаза!
– Я скажу еще вот что, а ты можешь передать это в Сталинштадт или куда хочешь: я больше не верю в вашу справедливость и в то, что ваша цель – благо народа. Вот я посмотрел на твою квартиру и убедился в правоте Ленина, а Ленин говорил: «Рабочая аристократия куда опаснее, чем традиционные эксплуататорские классы».
На прощание я произнес избитую венгерскую формулу вежливости: «