– Что за чушь, – рассмеялся я. – Декоративный комодик принадлежал тете Фрици Хаупт. Работы рубежа веков. В Фогараше твой муж выселил три саксонские семьи – Хауптов, Кёнигов и нас. И черт знает сколько румын и венгров. Лучшее, что у них было, – здесь. Вот смотри, буфет семейства Кёниг. Тридцатые годы. Пойдем дальше? Вон там шкаф со столешницей розового мрамора – его конфисковали у Шербанов де Войла. Этих господ вы запихнули в две тесные комнатки: «
Меня охватило какое-то извращенное, упоительное желание называть вещи своими именами, высказывать то, что я так долго держал в себе. На затылок невыносимо давила боль.
– Хватит об этом. Давай лучше устроимся поудобнее, мы же хотели расслабиться сегодня вечером, – невозмутимо сказала она, заталкивая меня в спальню. – Пойду переоденусь. Налей себе коньяку. Сейчас сварю кофе. Сигареты там, зеленые виргинские, как ты любишь. Угощайся!
У окна стоял турецкий курительный столик с четырьмя табуретами полковника Прокопьеску, который когда-то снимал квартиру у нас в доме со львом. У этого столика, украшенного латунными арабесками, сидели мы, мальчишки, когда нас приглашала в гости его дама сердца, doamna Лукреция. Волосы у нас были смочены водой, прилизаны и зачесаны назад, мы судорожно пытались не нарушить правила хорошего тона. Doamna Лукреция баловала нас шербетом и
И смотри-ка, двуспальная кровать полковника, заказанная в Париже, со встроенными ночниками с абажурами разных цветов – от прозрачного до фиолетового и красного, с выдвижными пепельницами, с застекленной книжной полкой в изголовье! Даже моя германштадтская бабушка со временем свыклась с мыслью, что это не ложе порока, хотя полковник и его дама сердца иногда проводили там ночи, не будучи супругами.
Мы с Иренкой до войны достаточно насмотрелись в кино французских фильмов, чтобы знать все этапы соблазнения, которое она вознамерилась предпринять. Итак, пеньюар с огромными розами по черному фону на голое тело, верхние пуговицы расстегнуты, чтобы в вырезе обозначилось упругое начало грудей. Сигарета, кофе, коньяк манерно, кончиками пальцев, подносятся к напомаженному рту. Плавное журчание ничего не значащей беседы сопровождается световыми эффектами: сначала выключается люстра на потолке – кстати, не из нашей ли она столовой? Стеклянные абажуры в форме лилий? Лучше не знать, откуда они взялись. Включается освещение в изголовье кровати: для начала, чтобы настроиться на любовный лад, желтая лампа. Теперь она распахивает пеньюар, легкая ткань с шелковистым шелестом скользит к ее ногам. Вот она стоит в ослепительной наготе, содрогаясь от страсти. Вот она поднимает тебя с кресла. Дальше все развивается очень быстро: она срывает с тебя рубашку, остальное ты снимаешь сам. Какое-то мгновение, тяжело дыша, она прижимается к тебе грудью. А потом начинает подталкивать к ложу порока. В момент апогея включается красная или фиолетовая лампа. При ее темпераменте всегда сгодится красная. Точно могу сказать только, что мы не бросились друг на друга и не закувыркались, как безумные, по пластиковой пленке на полу. Парижская кровать ко многому обязывает.
Мне все едино. Лишь бы наконец забыться.
Она вошла в комнату, как экранная дива, облаченная в фиолетовый пеньюар с розовыми розами. Ритуал мог начаться, будущее было заранее продумано. Я покорно отдался ей, вот она сорвала с меня рубашку, прижалась жаркой кожей к сердцу. Я подчинился ей, отдался ей – до определенного момента.
Уже лежа рядом с ней в огромной постели и внезапно задрожав от ощущения чужой наготы – в той постели, где однажды, когда полковник отбыл в отпуск, мы с моим братом Куртом-Феликсом, проникнув за запертую дверь, устроили борцовский поединок, который закончился вничью, и где я впервые осознал, что я, хотя и старше, не сильнее из нас двоих, – уже лежа рядом с ней, отринувшей ритуальную последовательность ласк, потерявшей голову и в безудержной спешке, опережая события, вонзившей когти мне в спину и зашептавшей слова, которым я некогда научился у венгерских служанок, – я вырвался. Вскочил и тотчас понял: этого она мне не простит. Торопливо оделся. Включил люстру на потолке. Сел на мягкий табурет. Закурил сигарету. Чего я хотел? Убежать? Остаться? Прежде всего выиграть время.
До нее медленно стало доходить. В конце концов она отшвырнула блестящую перину. Она не в силах была произнести ни слова. Зато издавала невнятные, злобные стоны. Ногтями царапала себе живот и бедра. Раскачиваясь взад-вперед, словно девочка-нищенка, уселась на край постели, прикрыв руками грудь. Торчащие соски у нее налились лиловым. Егерь втолковал мне, что это признак безграничной ярости. Сейчас она выцарапает мне глаза! Собственно, мне пора было убираться восвояси. Убегать, как егерь от русской солдатки, под дулом пистолета заставившей его заниматься с ней любовью; он тогда в чем мать родила спасся бегством с тушкой зайца в руке, пока вокруг свистели пули.
Я не двинулся с места.