Домой я пришел поздно ночью. Там меня уже поджидал очередной отказ из очередной инстанции. О Курте-Феликсе вестей не было. Мама, которая не могла заснуть, все обдумывала мои последние слова: «У меня нет будущего». Однако мою последнюю мысль она не поняла, ведь я хотел сказать, что у того, кто томится в неназываемом месте, есть надежда. А у того, кто уже вышел, ее нет.
Я укрылся в крохотной комнатке, завесил окно маскарадным платьем в цветах американского знамени (синяя юбка с белыми звездами, красно-белый корсаж), а сверху растянул черное полотнище траурного флага. Да будет тьма и день и ночь! И полтора месяца не выходил из затемненной комнаты к безмолвному отчаянию семьи.
Никакое эхо не откликалось на свирельные трели стремившихся расшевелить меня цыганят под слепым окном, пронзительные и доброжелательные. Напрасно моя сестра каждый день прокрадывалась ко мне, лежащему в одежде на постели и уставившемуся в сумеречный деревянный потолок. Тщетно она садилась рядом со мной, гладила мои руки и вновь опускала их на кровать, неподвижные и словно неживые. Она принималась беззвучно плакать. Но я безучастно молчал.
Бесплодными усилиями любви оказались и слова пастора Вортмана, письмо которого мама передала мне на подносе с обедом через полуоткрытую дверь: «Наконец-то наступил целительный кризис! Очень хорошо! Разрушенное будущее создает божественную пустоту, грозную и манящую. Только так Господь может показать себя с лучшей стороны, явить сияющий лик Свой, как мы говорим». Пустые слова – китайские иероглифы, для меня лишенные смысла, и мама унесла их вместе с нетронутой едой. Я почти ни к чему не притрагивался, хотя бы для того, чтобы не пришлось влачиться к уборной, выгребной яме, ради чего я каждый раз с ужасом собирал волю в кулак.
Я жил из вежливости. Справедливее будет сказать, жил просто потому, что мне не хватало сил не жить. Мои близкие это знали. Ночью они на цыпочках кружили вокруг моей постели и прислушивались. А днем каждый из них тратил на меня время, но мне было все равно.
Едва придя со службы, мой отец приотворял дверь ко мне в комнату и каждый раз говорил: «Выше голову, Иоганнес! Беды и невзгоды стойко принимай, за зимой холодной вновь приходит май!»[263] Он, никогда не говоривший о России и, к неудовольствию нашей мамы, вообще избегавший лишних слов, после этого как-то подошел к моей постели в затемненной комнате и произнес:
– В России было минус сорок! Я выбрался из сарая, служившего моргом. Когда пришло время возвращаться домой, во мне было всего сорок килограммов, друзьям пришлось подсаживать меня в вагон. – И добавил: – Сорок – странное число. В Библии оно есть символ искупления и наказания: сорок дней длится всемирный потоп, сорок дней постится Иисус. Однако дольше нельзя укрываться от мира. Кстати, мальчик мой, под лежачий камень вода не течет. Каждый раз испытание сменяется радостью. Ведь сорок – это также число исполненных сроков. Столько дней пребывает на земле воскресший Христос. Да, а еще сорок лет Моисей водит евреев по пустыне, и только потом…
– Я тоже бродил по пустыне, – промолвил я.
Тут все страшно обрадовались. И передавали весть обо мне друг другу, словно драгоценную жемчужину[264].
Уве-электротехник купил магнитофон «Тесла», потратив на него все свои сбережения, и записал все танго, которые когда-либо играли в нашем городе, поскольку знал, что раньше танго могли несколько развеять мою тоску. И перемежал танго рок-н-роллом, чтобы я привык к новым временам.
Мама не произносила ни слова. Приходя из конторы, она ложилась рядом со мной на постель. И несколько минут отдыхала, хотя обычно уже в воротах начинала расстегивать пальто или платье, чтобы, не теряя времени, натянуть рабочий халат.
Все это я принимал безмолвно и покорно. Однако без мыслей жить нельзя, и потому я предался одной, обнаружив ее в стихотворении Пауля Целана: «Приспусти флаг свой на мачте, воспоминание, приспусти навсегда, навеки»[265]. И всячески обдумывал ее сорок дней и сорок ночей. Беспрерывно.
На сороковой день к вечеру загрохотали ворота, и я услышал, как в кухне мои родные вскрикнули: «За тобой пришли!» Я кинулся к окну и заметил, как к двери в дом энергично направляются двое господ в костюмах и в шляпах.
На мгновение я ощутил тихую радость при мысли, что этой ужасной свободе пришел конец. Теперь ты вернешься к товарищам. Больше они тебя не отвергнут.
Спросили, где я.
– Болен. Душевно болен, – сказала мама.
– Знаем, – откликнулись они и попросили меня взять с собой самое необходимое. А я вздохнул с облегчением: вернуться к остальным, к тем, кто теснился вокруг меня в синей тьме! И тотчас осознал: я люблю, люблю их всех, от Хуго Хюгеля до Ханса Фрица Мальмкрогера и Петера Тёпфнера, не важно, они пострадали из-за меня или я из-за них, я люблю их безумно. Здесь, на свободе, я буду навечно разлучен с ними. Поэтому к ним надо вернуться!
Они объявили, что завтра утром вернутся за мной.