– На сей раз я этого не допущу, – дрожащим голосом произнесла мама. – Он ведь и мухи не обидит. Он даже ни с кем не разговаривает. Годы, проведенные в тюрьме, разрушили его нервную систему, сломили его. Он нуждается в лечении!
– Вот именно. Вы,
Доктор медицинских и доктор психологических наук Матьяш Матьяш на верхнем этаже университетской клиники Тыргу-Муреша, к немалому удивлению господ из Секуритате, поздоровался с ними по-венгерски. Даже на их «
Разговор не клеился. От своих призрачных спутников, которые привезли меня на служебной машине из Фогараша, я скрыл, что владею венгерским. Они изумленно перешептывались: «Неужели у нас в республике мы не можем говорить на государственном языке?» Так как пускаться в объяснения было бессмысленно, они положили на письменный стол перед доктором, не желающим говорить по-румынски, папку с медицинским заключением и, не попрощавшись, отправились восвояси. Профессор-директор позвонил. А у меня подкосились ноги, когда в кабинет въехал на инвалидной коляске доктор Камил Нан де Раков, хотя и в белом врачебном халате, но с пледом на коленях. Я без приглашения опустился в глубокое кресло, словно решив превратиться в невидимку. Он скользнул по мне взглядом, но ничем не выдал, что мы знакомы. Профессор молча указал на меня. Я встал и слегка поклонился, но не решился вслух назвать свое имя.
После того как доктор Нан де Раков перевел профессору мою историю болезни на немецкий, тот внимательно осмотрел меня, но, к счастью, не стал задавать никаких вопросов и провозгласил: «С травматическим опытом прошлого необходимо покончить! Нужно оздоровить ослабленную психику! Лучше всего это получится, если парализовать память в целом посредством некоего подобия пневмоторакса». Он полагал, что впоследствии положительные воспоминания вернутся. Мне пойдет на пользу физическое напряжение, следует больше двигаться. Говорил он по-немецки. Обращаясь к доктору Нану, он сказал: «Отведите его вниз. Вы знаете, куда».
В коридоре мы поздоровались по всем правилам. Я тотчас же допустил бестактность: захотел подкатить его к лифту. Он молча снял мои ладони с ручек кресла. Доктора Нана перевели сюда на незначительную должность из-за того, что он, будучи директором санатория для страдающих производственными неврозами («а это единственные настоящие неврозы»), упорно отказывался обращаться к «бедным инвалидам труда» иначе, нежели «
– То, что вы выдержали два года тюрьмы, – утешение для меня и большая радость для нашего друга Фрейда. – Он улыбнулся, смотря на меня снизу вверх. – Однако то, что для вас придумал шеф, – сущая квадратура круга.
Мы спустились в самый вниз, в подвал клиники, где находилось закрытое отделение. Дверь вела в зал, в котором царила вавилонская разноголосица, а безумные пациенты сновали туда-сюда. «Не пугайтесь: здесь собраны сплошь безобидные олухи и полоумные. Я сделаю все, чтобы вас отсюда извлечь». И покатил прочь. Затормозил, обернулся ко мне: «По крайней мере на прогулку». Хотел ли я гулять? В подобном хаосе это было необходимо, чтобы выжить. Нельзя было просто тихо сидеть, уставившись в темные углы собственной души. То и дело тебя хватал за нос Брукенталь или Молотов и тащил в хоровод безумцев. Часами я вместе с умалишенными лавировал, как в слаломе, между железными кроватями. Мы носили пятнистые пижамы, взглянув на которые, сразу можно было понять, откуда мы сбежали.