В сумасшедшем доме я провел девять недель в ожидании исцеления. От чего? От ужасов свободы? От белых пятен прошлого? Доктор Нан никогда меня не навещал, и меня это вполне устраивало. Так я мог, не стесняясь, предаваться своему горю, своим печалям. Психиатрическая клиника поразительно напоминала камеру предварительного заключения. Многое было, как в тюрьме, хотя кое-что и по-другому. Крохотные окошки, забранные железными решетками, походили на тюремные. Зато, поднявшись на цыпочки, можно было выглянуть наружу и различить ботинки мужчин и ножки медицинских сестер. Как и в тюрьме, у дверей уборных подстерегали шпионы, к тому же туалет полагалось посещать попарно, держась за руку, дураку и полоумному. Зато завтракали, обедали и ужинали мы в общей столовой, за столом, накрепко привинченным к полу. Небольшое удовольствие, если вокруг тебя сидят безумцы, утратившие вместе с разумом и всякое воспоминание о застольных манерах: они чавкали и без конца проливали суп. Ели мы из жестяных мисок алюминиевыми ложками. Ножей и вилок нам не выдавали. Прикасаться к себе и здесь запрещалось, даже чтобы побриться. Все острые предметы заранее конфисковали санитары. У них, как и у тюремных надзирателей, тоже были свинцовые глаза, они горделиво расхаживали по коридорам в белых халатах, вот только не в бесшумных войлочных туфлях, а в деревянных башмаках, громким стуком возвещавших их приближение. Строптивых пациентов не запирали в «стоячих кабинах», а туго пеленали смирительными рубашками и клали на постель так, что они не в силах были пошевелиться.
В отличие от тюрьмы, нас каждый день выгоняли подышать воздухом в огромный загон, окруженный высоким решетчатым забором. Причем безумцы стремились превзойти один другого, принимая причудливые позы и выкидывая шутовские коленца.
Все здесь, на краю света, смешалось и происходило одновременно: санитары играли в кости и пили кофе, время от времени ловили потенциального самоубийцу, которому жизнь сделалась не мила и который пытался перегрызть себе вены, и связывали его от греха подальше, они отвлекались от игры и беседы, чтобы схватить за шиворот страдающего от несчастной любви студента Анатоля и утащить в угол к медицинским приборам на сеанс электрошоковой терапии, а он трепетал, как рыбка на крючке, и причитал: «Не лишайте меня воспоминаний о моих страданиях!» Там его пристегивали к кушетке и прикладывали к вискам влажные электроды. Хватало одного разряда, чтобы он забыл о прошлом, пока его тело билось в конвульсиях, протестуя против лишения воспоминаний. Открыв глаза, он спрашивал: «Как меня зовут?»
Клептоман крал ботинок с собственной ноги и от радости принимался плясать, словно злобный гном – похититель детей в сказках. Тут же, скованный смирительной рубашкой, содрогался в конвульсиях эпилептик.
Председатель Шнакендорфского кооператива разрывал ночную рубаху от груди до колен и разгуливал с голым животом, на котором красовалась дорожка красных рубцов. Не стоило в его присутствии поднимать руку, скажем, чтобы поправить волосы. Он тотчас же, размахнувшись, отвешивал тебе пощечину с такой силой, что у него подпрыгивал пенис. А все потому, что однажды, летней ночью, когда он захотел приласкаться к скотнице, она вилами сорвала с него рубаху и штаны вместе с кожей. Полуголый, в разлетевшихся лохмотьях, оглушительно вопя от боли и ужаса, он помчался по деревне. Партия приказала поймать его и поместить сюда. Из-за этого-то он и спятил; рассудок он потерял только в этих стенах.
А бывший рядовой мотопехотной бригады СС Эмиль, смело и не таясь, закинув голову в голубое небо, голосом, которому позавидовал бы и регент церковного хора, распевал солдатские песни времен Гитлера и Сталина – от «Серые колонны, в ногу, неуклонно…» до «Катюши» – и все-таки вызывал симпатию.
Те, чьи дни были сочтены, умирали. Гробы с их телами проносили меж выстроившихся двумя рядами и замерших в почтительном молчании дураков, которые либо крестились, либо плевались и все это одновременно.
Слева от меня помещался человек, от которого не так-то просто было отделаться. «Называйте меня, – он немного подумал, –