Моя радость оттого, что постель слева, неряшливо застланную, никто не занимал, оказалась преждевременной. Это был смертный одр. Сюда укладывали в клинике «нежильцов». Здесь они тихо испускали дух или с громкими воплями отправлялись в могилу. И даже посреди этого ведьмовского шабаша умирали так же, как там: внезапно умирающий затихал, хотя вокруг него продолжали бесноваться умалишенные. Я собрался с духом и стал напутствовать безумцев и провожать их в последний путь. Это удалось мне не сразу. Поначалу они вызывали у меня отвращение. И тут мне явился монах Атанасие, Бессмертный, и напомнил, как блаженно скончался он у меня на руках. Потому-то я и собрался с духом и более не отворачивался. Помощь моя заключалась в том, что я закрывал умершему глаза, клал на лицо платок и брал за ноги, чтобы отнести в мертвецкую. Если умирающий того желал, я неловко произносил над ним отходные молитвы, хотя и испытывая при сем угрызения совести, ведь это было идеологически предосудительно, но зато на родном языке уходящего из жизни. Библии у меня с собой не было, только «Гидрология» Вальтера Вундта да томик стихов Бен-на «Морг»[267]. Тем не менее мне иногда приходили в голову счастливые мысли.
Вскоре слухи о моей услужливости распространились по клинике. Санитары стали давать мне поручения: например, я привозил на тележке еду на обед и ужин. Иногда меня привлекали к установке мебели: так, я собирал домашний бар у директора, который меня не узнал, возможно, потому, что на сей раз я говорил по-венгерски.
В общем, с физиотерапией дело обстояло неплохо. Хуже, чем с лечебной физкультурой, сложилось с разрушением собственной биографии. Как в этом ужасном месте можно было убедить меня забыть прошлое, если психиатрическая клиника и тюрьма почти не отличались друг от друга? Хотя, возможно, я противился этому лечению потому, что годы, проведенные за решеткой, таили в себе все, что у меня осталось: не отбирайте у меня воспоминания! Меня накачивали медикаментами, постоянно увеличивая дозу: «
Властитель с верхнего этажа назначил мне электрошоковую терапию. Держась прямо, я направился к испытательному стенду. Я знал, что обязан сохранять чувство собственного достоинства. И ощутил, как чудесно парить вне времени, пребывать в вечно длящемся мгновении, словно морская звезда или, еще лучше, снежинка.
Приходила Беата Шпильхауптер, склонялась у зарешеченного окошечка, едва видневшегося над землей. Я увидел молодую женщину в черных туфлях с пряжками – осознавать настоящее главврач предоставил мне. Она нагнулась до земли, чтобы заглянуть мне в глаза. Я спросил: «Кто вы?» Она заплакала, слезы закапали на мостовую. Она неловко выпрямилась и ушла.
Однажды июльским утром мы вчетвером несли в морг великаншу. Ее пышное тело свисало с носилок. Оно занимало столько места, что мы не знали, как взяться за ручки. Льняной саван не прикрывал ее целиком, из-под него выглядывали крошечные ступни, беспомощно обращенные вверх.
Подъехал доктор Нан. И сказал что-то, чрезвычайно меня испугавшее:
– Мы же оба знаем, что вы не больны. Нарушено только ваше восприятие времени. Вы, как и прежде, пытаетесь совершить невозможное – вырваться из времени. А это никому не под силу, даже отшельнику или заключенному пожизненно. И вы не сумели это сделать – там. Не желая иметь ничего общего с настоящим, вы отвергаете будущее. Я советую поступить по-другому: примите те требования, что предъявляет к вам время, но сообразуйтесь с собственным умом и с собственным сердцем. Я наконец убедил старого короля Матьяша вас выписать. Шеф хотел просить разрешения у Секуритате, но я его отговорил. В этой стране, слава богу, нет коммунистов, одни члены партии. К сожалению, мне не позволяли спускаться к вам в этот Аид. Но сегодня вечером приглашаю вас в гости. Поверьте мне, двери откроются. Здесь или в другом месте. – Тут он показал не на восток, а на запад. – С головой уйдите в работу. Соглашайтесь на любую, какая только представится. И перестаньте насиловать себя, собственноручно заворачиваться в смирительную рубашку.
– Выжить можно, только превратившись в сжатый кулак. Даже здесь. А если те снова меня заберут, то я ни о чем не должен сожалеть.
– Это недостойно. Не можете же вы всю жизнь в мыслях и делах оглядываться на то жестокое «сверх-я». Они обладают властью только над теми, кто их боится. Или воспринимает их всерьез.
Этот долгий разговор происходил в мертвецкой; великанша соскользнула у нас с носилок и теперь лежала на животе, расплывшись на полу грудой покрытой пятнами плоти, с маленькими ступнями на одном конце и с шестимесячной завивкой на другом.