Красные перчатки полностью

Доктор Нан назвал морг единственным местом, где царит настоящий мир. В жизни мира нигде не найти – ни в собственной голове, где роится множество мыслей, которые лучше никому не открывать, ни в собственной душе, не знающей покоя.

Колени врача дрогнули под пледом. Его бил озноб? Мы выбрались из мертвецкой наружу. Я сел на скамейку, он в коляске, поставленной на тормоз, расположился рядом.

– Не бойтесь любви, не отвергайте ее.

– Мой младший брат в тюрьме. И многие другие братья.

– Вы не имеете права мучить людей, которые вас любят.

Когда я нерешительно отвел глаза в сторону, перед моим взором раскинулись ухоженные скверы, террасами спускавшиеся к реке.

– Кто трудится и любит, тот здоров, – сказал он. – А что вы вынесли из пребывания в этих стенах?

– Чуть-чуть прикоснулся к вечности. Здесь, в подземном мире, все происходит одновременно. А потом мне довелось увидеть уголок Какании[269] здесь, в подвальном царстве, я отчасти ощутил атмосферу старой Австрии…

– Надо же, – сказал врач и рассмеялся, потому что светило солнце.

– Здесь каждый может говорить на собственном языке, как ему заблагорассудится. А значит, счастлив.

Изменился ли я здесь хоть немного, поинтересовался врач.

– Появилось любопытство, совсем чуть-чуть, – помедлив, ответил я.

Доктору Нану выделили одноэтажный домик привратника, комнатку с кухней. Когда вечером я постучался в дверь, изнутри раздался голос: «Entrez!»[270] Я отворил дверь и оказался в маленькой горнице. Врач сидел в инвалидном кресле, в домашней куртке, положив одеяло на колени. В ногах у него лежала собака, колли с шелковистой шерстью, наполовину спрятав острую морду под хозяйское одеяло. Слева от парализованного расположилась на ковре молодая женщина в широких черных брюках, прижавшись щекой к его колену. Длинные темные волосы скрывали ее лицо. Я удивленно произнес:

– Моя жена.

Она отвела волосы с лица, не поднимая головы с его колен. Мне пришлось низко наклониться, чтобы поцеловать ей руку.

– Ирина, – представилась она.

Пса звали Вышинский.

– Вышинский, аристократ, предатель своего класса.

У двери стояли две дорожные сумки.

– Моя жена сегодня уезжает на море. В Констанцу.

У дверей затормозила машина. Кто-то постучал в дверь. «Господин доктор прибыл вовремя», – сказал доктор Нан. Улыбаясь, вошел младший ординатор доктор Раду Мери-но. Он приветливо протянул мне руку: «Я слышал, вы спаслись из Аида. Кто хочет выздороветь в этом сумасшедшем доме, должен иметь крепкие нервы. Вам это удалось». Взял сумки и вынес их во двор, сияя от жизнерадостности. Госпожа Ирина, молодая и красивая, вальяжно поднялась. Я хотел уйти, но доктор Нан остановил меня, сказав по-немецки: «Оставайтесь. Сейчас они уедут». Прежде чем я успел отвернуться, она поцеловала мужа в губы. Молодой ординатор, войдя с улицы, взял госпожу Ирину за руку и повел к выходу, а она то и дело оборачивалась, посылая мужу воздушные поцелуи. «La revedere, la revedere!» Пес не высунулся из-под одеяла и не завилял хвостом. «Пока, Вышинский, присмотри за хозяином!» – крикнула она ему.

До поздней ночи мы слушали Моцарта и Шопена. «Знаете, умирающие не хотят слушать ни Баха, ни Бетховена. Только Моцарта. Да, и еще Шопена».

Еще до того, как меня выписали из клиники, я получил письмо от мамы. Она писала, что соседка напротив, старушка Розалия, целыми днями щелкала единственным зубом тыквенные семечки и растолстела, как пончик. Она с трудом добиралась до уборной, в любой момент у нее могла лопнуть жила. Чтобы Розалия не перепутала уборную, мама расписала ее кабинку, превратив в пряничный домик: из окна выглядывал Гензель, снаружи стояла Гретель и смеялась в кулачок. «А где же ведьма?» – спрашивали люди. Жарится в печке. Этот творческий порыв немного развеял грусть моей мамы. Однако на самом деле она хотела сказать мне что-то другое. А именно, что семья обходится со старушкой на диво хорошо. Родные не пытались сдать ее в государственную богадельню, где старики мрут как мухи. Ее зять Бумбу, всем известный лентяй, сколотил для нее повозку, простую и практичную, вместо колес взяв шарикоподшипники от трактора, вместо тележки – удобное кресло, собственноручно сплетенное из ивовых прутьев. Сидя в нем, матрона отправляется на прогулку, а возят ее семеро внуков. Она, никогда не выходившая из дому, теперь осматривает город. Когда она выкатывает на Замковый променад, народ сбегается на нее посмотреть. «Каждый раз начинается потеха, как во времена танцующих медведей, когда вы были маленькими и все мы – счастливы».

Она писала, что последним прибежищем всегда остается семья, готовая поддержать. «Возвращайся домой! Ты не болен, ты просто запутался и растерялся, не находишь места в жизни. Ты должен быть с нами. Мы любим тебя и всегда поддержим».