Моим близким не пришлось возить меня в тележке по Замковому променаду, ведь к нам явилась с визитом тетя Мали. «Ты будешь помогать мне в Танненау, большевик. У меня и в доме, и в саду дел невпроворот. С тех пор как умерла мама, ничего не успеваю. А Фрицхен, когда приходит с фабрики, просто с ног валится от усталости».
Днем четвертого июня погода была прохладная и ветреная. Родители только что вернулись с работы, я собирал вещи, готовясь к переезду, Элька торопилась на тренировку баскетбольной команды. Все суетились и бегали туда-сюда. Утром тетя Мали от нечего делать приготовила торт из мамалыги, который называют «малай». И хотела всех нас угостить. «Что мы вечно торопимся, как евреи? Посидим часок уютненько, поболтаем». Мама заварила крапивный чай. Тут кто-то постучал в дверь. Мы хором крикнули: «Войдите!», – дверь открылась и вошла дама. Мы умолкли. По комнатке поплыли волны чудесного аромата.
– У вас же сегодня именины, не так ли, дорогая Гертруд Берта? Я не ошиблась?
Мы обменялись взглядами. Тетя Мали сняла колпачок, который надела потому, что в доме невыносимо дуло из всех щелей. Волосы ее вздымались серебристой пагодой, украшенной двумя шиньонами. Наша мама обратилась к гостье:
– Как мило, что вы вспомнили. Позвольте представить: госпожа Адельхайд Хиршорн.
– Ага! – откликнулась тетя Мали, и мы поняли, что она хочет сказать: «Еврейка!»
В руках дама держала подарок, завернутый в шелковую бумагу и завязанный серебряным бантом с розой. Мама и гостья обнялись.
Пока Элька подвигала госпоже Адельхайд табурет, мама разворачивала подарок. Под оберткой обнаружилась бонбоньерка, украшенная аппликациями – вишнями и шоколадными конфетами. Просто слюнки текли.
– Большое спасибо, – поблагодарила мама. – Такой ценный подарок в такой изящной обертке напоминает мне о прошлом.
Дама в светло-сером костюме долго осматривалась:
– И ваша обстановка, дорогая Гертруд, тоже напоминает мне о прошлом.
Она присела на краешек табурета, словно намекая, что заглянула на минутку, бросила взгляд на книгу, лежащую на подоконнике, и вскользь сказала:
– «Унесенные ветром». Это тоже в прошлом. Но тогда мы все читали этот роман по-немецки, по-румынски, по-венгерски, по-французски – на том языке, который знали лучше.
Она отпила глоточек крапивного чая, попробовала торт из мамалыги, такой жесткий, что от него слипались зубы и першило в горле, и сказала:
– Я долго думала, что вам пожелать, дорогая Гертруд Берта. Другому всегда желают того, что самому более всего по вкусу. И точно так же дарят вещи, которые самому больше всего нравятся.
Я проскользнул в соседнюю комнату. Ее муж служил в полиции зубным врачом в чине капитана.
– Так вот, я желаю нам обеим вот что: чтобы мы обе дожили до будущих времен, когда сможем спокойно сидеть на Замковом променаде и петь дуэты из оперетт и когда сможем с детьми, да что там, с внуками кататься на лодочках в крепостном рву, как раньше, как давным-давно. Не как прежде, дорогая Гертруд Берта, а как в совсем незапамятные времена, когда никому из нас не приходилось бояться и дома мы действительно чувствовали себя как дома. Вы, как и я. Я, как и вы. Вот чего я желаю нам обеим.
– Знаю, евреям до сорок четвертого года в Румынии приходилось несладко, как сегодня немцам. Теперь наша очередь.
Госпожа Хиршорн подумала, опустив глаза на дощатый пол. И сказала:
– Сударыня, между вами и нами, между нынешним днем и прошлым существует огромная разница. Сегодня вам, саксонцам, приходится бояться за свое имущество, а мы, евреи, боялись расстаться с жизнью, день и ночь, и днем не меньше.
С этими словами она поднялась, погладила Эльку по белокурой головке, надела перчатки.
– Собственно, я хотела вас навестить по еще одной причине. Хотела поздравить вас, дорогая Гертруд Берта, и вас, дорогой Феликс, с возвращением сына.
И подала обоим руку в замшевой перчатке.
В дверях она что-то прошептала маме на ухо.
– При посторонних не шепчутся, – укоризненно произнесла тетя Мали.
– Мы с Адельхайд всегда ладили. У нас дети-ровесники.
– А ее отец Сами Брукенталь был моим деловым партнером, – пришел маме на выручку отец.
Однако тетю Мали не так-то просто было умиротворить:
– Знаю я ее муженька-зубодера. Раньше ставил немецким офицерам золотые коронки, а сейчас – пломбы полицейским-коммунистам. Да что говорить, евреи всегда выкрутятся. А потом, вы заметили? На ней бесшовные нейлоновые чулки! Последний писк моды!
Мне мама сказала:
– Адельхайд говорит, если нигде не найдешь работу, можем обратиться к ее мужу; он попробует тебе помочь.
Когда мы выходили из поезда в Кронштадте, тетя сказала: «Труд услаждает жизнь, от лености ржавеешь! Кто рано встает, тот долго живет, но жизни не радуется. А мы не будем разбиваться в лепешку, станем потихоньку да полегоньку! Крестьяне в Баварских Альпах знают, что в жизни самое важное!»