Как тетя велела, так и сделал. Из яблок, которые каждое утро собирал в бескрайнем саду, в том числе из ранета и папировки, я выдавливал сидр. Уличные мальчишки садились на корточках вокруг сборного желобка и через соломинки сосали сладкий сок под жужжание ос. Клумбы я поливал с таким усердием, что цветы превратились в пышные растения, которые сделали бы честь тропикам. Колодезной воде полагалось в течение одного дня отстояться в бочках. Баронесса Гортензия Зотта из Черновцов (она пришла одолжить четыре картофелины) заблудилась в цветочных джунглях выше нее ростом. Мне пришлось выуживать ее оттуда клюкой слоновой кости: «Вы рыцарь без страха и упрека!» Вместе с дядей Фрицем я чинил забор, проходивший вдоль четырех улиц. Тетя совершенно не учитывала, что, приходя с фабрики, он валился с ног от усталости: он, старичок, по ее приказанию трудился, пока не засыпал стоя. На чердак, куда гнала нас тетя Мали опорожнить бочки с дождевой водой, я его не пустил. Она решила, что заделать прорехи в крыше – отличная мысль. «Ты же чему-то такому учился – ты сумасброд, конечно, вроде твоей матушки, только глупостей не делай».
Я поставил условием, чтобы меня разместили в бывшем амбаре, нынешней кладовке. Чтобы не предаваться печальным мыслям, одурманивал себя чтением. Разыскивал на полках самые толстые тома, накачивался доверху безумными биографиями, проглотил «Святую и ее шута» Агнес Гюнтер и «Чудачку Элизабет» Эгона Конте Корти[271]. Ночью я спал без всяких сновидений. Постель я устроил себе в каморке бедного батрака Иоганна. В детстве мы не без страха заглядывали в слепое оконце его чуланчика, в котором, казалось, не было дверей. О нем говорили шепотом. Было известно, что при жизни он был самым преданным и верным слугой Двораков, а достигнув среднего возраста, скончался от невыносимых болей. Наконец, я нашел дверь, силой открыл, вошел. Внутри находился узкий металлический шкафчик с кое-какой одежонкой. Топчан с тюфяком, солома в котором превратилась в труху. Рядом ящик с инструментами. Крестьянский секретер, расписанный цветами и птицами. Он производил странное впечатление: три пустых выдвижных ящика, над ним столешница для письма, справа и слева маленькие ящички. Я заметил, что они короткие и уходят вглубь не на всю длину, измерил их и понял: за ними наверняка располагаются какие-то тайные хранилища. Но как до них добраться? И что мог скрывать батрак?
Я расспросил дядю. «Бедняга Иоганн, немногословный, надежный, усердный. И холостой». Когда ему исполнилось примерно сорок, тронулся умом. Как он умер? Как-то странно, наверно, без вмешательства нечистой силы не обошлось. Дядя Фриц покосился на тетю Мали, которая тоже вела себя как-то странно. Белым днем лежала в постели, «не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой». А все потому, что «этот безумец» (это был я), «обретается в каморке проклятого батрака». Дядя Фриц готовил летний обед. Его нельзя было отвлекать. И все-таки я спросил: «А как именно он умер?»
– Бедный Иоганн. Я тогда был кудрявым мальчиком. Он зачах, будто что-то раздирало ему внутренности. Страдал кровавой рвотой и поносом, это было ужасно. Умирая, не подпускал к себе врачей. Терпел у своего смертного одра одну только недавно нанятую служанку, цыганку Крину. Ее мать Флорика, издавна жившая в доме в услужении, как раз умерла за месяц до этого. Крина не отходила от него с пятницы, когда у него начались судороги, до утра воскресенья, облегчала его участь, чем только могла. В воскресенье утром она позвала отца дяди Фрица: «Идите сюда! Моя покойная матушка пришла за Иоанном. Все готово». Он лежал у себя в каморке, обмытый, облаченный в лучшую свою одежду, каким его никто никогда не видал при жизни. «Со свечой в изголовье и в ботинках, так ведь не принято».
– Достаточно носков! – крикнула тетя Мали со своей постели.
– А где жила Флорика? – спросил я.
– Ей было отведено лучшее место во дворе, – ответила тетя Мали. – В хлеву. Вместе с дочерью Криной в гамаке между коровами, в уюте и тепле.
Там она и родила Крину, там и умерла естественной смертью с открытыми глазами.
Дядя полагал, что батрака что-то мучило еще задолго до смерти, летом. Он словно обезумел. Например, однажды перепутал навозные вилы с сенными. Перестал ложиться с курами. А сам с собой разговаривал по-цыгански.
– После смерти он являлся Крине. Дважды мы дезинфицировали его каморку формальдегидом и дважды призывали попов окурить ее ладаном. И все равно не изгнали оттуда призрак. Не надо было тебе там селиться.
Тетя Мали смотрела на все это куда более трезво:
– Он просто щавелем объелся, бедняга.
Тетя Мали не давала мне ни отдыху, ни спуску. Ее простой рецепт звучал так: не оставляй себе времени на глупые мысли. Занимайся чем угодно, только не предавайся пустым размышлениям! «А ну, вставай! Под лежачий камень вода не течет, как говаривал мой горячо любимый батюшка, никого трудолюбивее на свете не было. Умер пятидесяти лет отроду. Надорвался. Так и с вашим добрым отцом будет».
Я стоял у орехового дерева и конской скребницей обдирал мох и лишайник с его ствола.