– Ник Штурм, наш немецкий герой, уже три раза о тебе спрашивал. Просил тебе передать, чтобы ты пришел к нему в мастерскую, когда стемнеет.
– Нет, – отрезал я, но в сумерках пробрался по лесу к его швейцарскому шале, вошел в заднюю дверь, взлетел через три ступеньки по лестнице в угловую комнату, где он рисовал и писал картины. Художник принял меня стоя. Он заложил за ухо кисть и протянул мне кончики пальцев в знак приветствия. Я посмотрел в окно на черные силуэты елей, которые теснились на фоне более светлого неба: бросишься из окна, и все, леса тебя поглотят. На одной стене висели штыки, сабли и шпаги, которыми от защищался от русских, когда за ним пришли. На другой стене красовался графический цикл «Нет войне!» – серия рисунков с изображением скелетов в военной форме и солдат, умирающих на колючей проволоке. Однако он успел обратиться и к более приятным темам и проиллюстрировать легенды швабских дровосеков из Восточных Бескид. На его графических листах представали изящные феи, обнаженные дюймовочки в чашечках цветов, сморщенные старые волшебницы-ведуньи и лешие.
Он сказал, не поднимая глаз от пола (я тоже опустил взгляд):
– Не питайте иллюзий. Мы вечно будем носить печать отверженности и останемся чужаками.
«Вечно? – подумал я. – Не достаточно ли было сказать: “Всегда”?»
– Нас никто не убережет. Ни любимая в постели, ни заботливая и верная жена в доме, ни любовь детей, которая быстро проходит, ни почет, оказываемый нам горсткой безумцев. Мы никогда не спасемся от собственного прошлого.
– Может быть, – сказал я.
– Так говорят все, кто впервые с этим сталкивается. Поймите, наконец, мы можем моделировать, стилизовать воспоминания. Но нас не покидает чувство вины, оно впивается в совесть, словно когтями. И от него не избавиться. Поэтому мы с вами – разлученные братья, у нас сходный опыт.
Он распахнул окно. На Шобельском озере оглушительно и безостановочно квакали хором лягушки, охваченные безумной похотью.
– Вина… Я честно пытался сражаться и с честью противостоять врагам. Но вина все равно напоминает о себе. Как будто безделица, но не для меня. Видите ли, спустя шесть лет я не только освободился, но и смог прекрасно устроиться с благословения государства и партии. Но один из моих людей, соучастник, бедняга, ничего страшного он не совершил, не помню его имени, осужден здесь, в республике, и до сих пор сидит в тюрьме – уже девятый год.
– Антон Розмарин из Темешвара, – сказал я.
Ник Штурм вскинул голову и устремил на меня сверкающий взор:
– Вам лучше сейчас уйти.
Я убирал помет в птичнике для индеек, и они, завидев тетю, которая пришла туда за мной, полиловели от злобы и яростно залопотали.
– Надо тебе выходить на люди, а не то начнешь выдумывать бог весть что. И так твой бедный отец взял себе женушку из экзальтированного семейства. Но только не делай глупостей.
Я бросил метлу в угол, индейки нахохлились и в раздражении закудахтали.
– Оденься получше! Надо передать Туле, бедняжке, корзину молодого картофеля. Это я покойной Гризо обещала на смертном одре. Доктор Русу, муж Тули, сидит уж и не знаю сколько лет. А она такая упрямица: посылает девочек в немецкую школу, Секуритате и слушать не хочет. И правильно! Придет время, когда все румыны и цыгане захотят быть немцами. Господь Бог ведь все делает, чтобы такой талантливый народ, как мы, снова занял первое место в мире. – И, покосившись на меня, добавила: – Даже твои коммунисты из ГДР лидируют в Восточном блоке. Вот что значит прусский порядок!
До Флидервега было недалеко, но тетя Мали продвигалась очень медленно, ведь с каждым прохожим надо было перемолвиться словечком, немножко поболтать.
– Ступай вперед. Ты же видишь, народ приветствует меня, как королеву. Люди приходят в восторг, едва я к ним обращусь.
Диана Русу вспомнила, что четыре года тому назад уже посылала меня к ним с таким же поручением.
– А как твоя бабушка? – спросил я. – Параскева Марфа?
– Умерла.
Вскоре после того, как освободили маму Дианы. Девушка поблагодарила меня за сетку с молодым картофелем изысканно, как за бонбоньерку. Она не попрощалась со мной у порога, как я ожидал, а пригласила войти и первой прошла в дом. Летний халатик на ней был до лодыжек. Я заметил, что левую ногу она подволакивает.
– Вывихнула?
Нет, последствие полиомиелита. Не хочу ли я выпить чаю? Лучше всего наверху, на балконе.
– Я одна дома.
Мама работает на фабрике во вторую смену.
– До сих пор мучается на фабрике? Сколько же они еще будут ее терзать? У нее же высшее образование!
Она промолчала.
– А твой отец? Он же отсидел тринадцать лет.
– И отсидит еще двенадцать, если выдержит.
– А как твоя кузина Руксанда Стойка? – нерешительно спросил я. – Я слышал, она эмигрировала в Канаду.
– А, Рукси, твоя однокурсница? Да, бежала через Турцию.
– Неужели вплавь? – поразился я.
– Не совсем. Но через Турцию.
Весь дом до самой крыши был забит книгами, даже деревянную лестницу обрамляли книжные полки. Кроме румынских авторов и нескольких переводов, это были произведения всемирно знаменитых писателей и поэтов на языках оригинала, даже на русском.