– Твои родные владеют всеми этими языками?
– Не всеми. Отец собирался выучить все. Именно для того, чтобы читать в оригинале. Но не успел.
Передо мной открылась мансарда, за ней – балкон. Он словно парил над палисадником с искалеченными каменными статуями. Напротив не было домов, только еловый лес отвесно вздымался до самого Крэенштайна, так что приходилось запрокидывать голову.
– Садись.
Плетеная мебель, как раньше у нас. Томики стихов. Ее отец – настоящий библиофил. И политзаключенный. Садиться я не стал:
– А от чего я тебя отвлек?
Она сказала, что сравнивала перевод «Корнета» Рильке[272] на французский и на румынский с оригиналом.
– «Корнет» существует на румынском? А кто перевел?
– Еуджен Жебеляну[273].
– Не может быть. Он же коммунист.
– Сильно различается даже начало, в оригинале – «В седле, в седле, в седле, день и ночь в седле, день и ночь»[274]. Во французском там инфинитив – «
Мы склонились над книгой, соприкоснувшись висками. От ее волос пахло смолой. Не ощущая, что выдаю какую-то тайну, я произнес:
– Твой отец может спастись в тюрьме, если станет сам с собой говорить на иных языках. А еще, если станет пересказывать сокамерникам прочитанные книги. А потом, у него уйма времени писать стихи.
Она взглянула на лес напротив и спросила, знаю ли я, почему ее зовут Диана Лэкримьоара.
– А что это значит?
– Ландыш. Такой, как там, на горе, в лесу. А еще это значит «слезка».
– Я буду называть тебя Лэкримьоара – Ландыш, Слезка.
– Называй меня так, я услышу и приду на твой зов. А другие пусть зовут меня Дианой.
На столике лежала раскрытая Библия на румынском.
– А кто для вас Лютер? – спросил я.
– Никто. Это перевод Галы Галактиона[275].
– Это поэт и священник. Ты же тоже изучал богословие? Писал книги? – И тут же, без паузы, продолжала: – А ты заметил, что на небесах больше нет дьявола?
Это я упустил.
– Он просто сметен. Низринут в преисподнюю. Его терпят только на земле.
Она откинулась в кресле из ивовых прутьев, сложила руки на коленях и спросила, что, на мой взгляд, означает фраза: «Иисус Христос явился, чтобы разрушить дела диавола»[276].
– Как? Неужели тот, кто побывал в когтях у дьявола, – я оглянулся, но вокруг не было ни души, – об этом не думал?
Он смотрела на меня глазами, в которых отражались ели.
– Эти слова избавили меня от всякого страха. Ведь если это правда, то, выходит, мне не надо бороться со злом, не надо вступать с ним в битву. Это дело одного лишь Бога, единого в трех лицах. Зато я могу всецело выступить на стороне добра. Творить добро всем сердцем.
– А что ты понимаешь под злом? – в замешательстве спросил я.
Она задумалась, устремив взгляд на мои руки.
– Зло и отец зла – разве это не та сила, которая разрушает все доброе, и прекрасное, и честное, борется против Господа и направлена против человеческой природы? Как все это называется по-немецки: измена, проклятие, война, рак, режим, абсурд.
То, что она говорила, явно было не лишено смысла. Однако я строго возразил:
– Абсурд – это не зло. И режим не приплетай сюда. Но откуда ты так хорошо знаешь Библию?
– От моей дорогой бабушки, – пояснила Слезка. – Мы часто обсуждали Библию, часто вместе молились.
Она получила диплом бакалавра, но никаких перспектив у нее нет, разве что поступить на кирпичный завод, где сейчас надрывается ее мама, теряя последнее здоровье. Ее одноклассники, которые и без того редко где бывали, сейчас рассеялись по стране.
– На ничойной земле – так это называют у немцев?
– На ничейной, – поправил я.
Какая еще дорога открывалась перед дочерьми политзаключенного и женщины, отсидевшей срок по обвинению в антиправительственной деятельности? Какими только нападками, оскорблениями, унижениями ни осыпали их после того, как мать, не сдаваясь на угрозы и уговоры, отправила их в школу имени Хонтеруса? Зато теперь обе они прекрасно владели немецким.
Пока она, прихрамывая, ковыляла вниз за молочником, я разобрал на чайной чашке клеймо «Винтерлинг. Бавария». У Элизы и у Хиршорнов тоже были сервизы марки «Винтерлинг». Меня охватила тоска по большому саду моего детства с его укромными уголками, навсегда ушедшими в прошлое. Я стиснул зубы. Мне мучительно захотелось снова оказаться на одном из наших детских праздников, в просторных комнатах, в которых порхают бабочки…
Лестница ритмично поскрипывала, «раз-два и три». Хромоножка остановилась на пороге, над ее волосами воссиял рыжеватый нимб. Она принялась внимательно разглядывать меня, а я опустил глаза.
– Ты белый как мел.
Она налила мне молока.
– Белый, как стена, что-то случилось, тебе плохо?
Она подвигала кресло, то ближе, то дальше, села.
Да, мне было плохо.