Ее мать, doamna Лукреция, которую все называли Тулей, поздоровалась со мной без особого восторга. Когда я, как пономарь, произнес свою присказку о том, какие успехи-де в последние годы достигнуты у нас на
– Пожалуйста, не притворяйтесь. Социализмом у нас величают насильственное забвение всего, что только есть человеческого. – Эти слова глубоко меня ранили. – Они извратили самое понятие социализма. Разбойники с большой дороги. Но дом у нас не отобрали. И меня не сломили, даже сослав на рисовые поля под Арадом, где я работала по колено в воде. – И решительно добавила: – Есть Бог, защищающий вдов и сирот. Я Его доняла молитвами, заставила смилостивиться. Чуть было с ума не сошла от страха, ведь девочки остались одни с бабушкой, беззащитные, эти злодеи могли сделать с ними все что угодно. Но в глазах Господа женские слезы что-то значат. – И повелительным тоном заключила: – Молодой человек! Все разумные люди выступают за социализм. И мы с мужем тоже. Вот потому-то они и бросили нас в тюрьму, лжецы и перевертыши.
Я робко ответил, что меня ожидает то же самое, кирпичный завод. Она просветила меня, пояснив, что у меня впереди. Через три дня кровавые мозоли лопнут, а потом кожа так загрубеет, что ребром ладони я смогу разбить кирпич. Это нас как-то примирило, потому что на прощанье она поцеловала меня в лоб и сказала:
– Приходи когда хочешь. Диане полезно поговорить по-немецки. Приходи когда угодно.
Я удалился со смятенным разумом и столь же смятенной душой.
С моими ночами без снов было покончено. Днем я увиливал от поручений тети Мали. В третий раз перечитывал запоем «Будденброков» и на сей раз узнавал себя скорее в брате Кристиане, который на четвереньках подползает к открытому окну, чтобы не поддаться соблазну и не броситься вниз. Ночами я бодрствовал и видел сны наяву. Капитан Гаврилою с грозным носом, в модном пиджаке, в черных вельветовых штанах и в башмаках без задников подстерегал меня, как раз когда я выходил из церкви. «Ты предал высокие идеалы социализма», – шипел он и вонзал мне в грудь трехгранный напильник. Больно мне не было. Однако меня терзала мысль, что я могу упасть и испустить дух в луже, подобно Томасу Будденброку с его-то безупречным вкусом и умением сохранять самообладание. Тетя Мали втолкнула в мою каморку Слезку. Было уже за полдень. Я валялся на кровати с книгой. Тетя хотела было посидеть с нами, передумала и уплыла прочь.
Диана осмотрелась:
– Как в сказке Андерсена.
Она раскрыла складной цилиндр-шапокляк, подняв облачко пыли.
– Ты ко мне больше ни разу не зашел, и мы начали волноваться. Послушай, мне кажется, с тобой творится что-то странное. Либо тебя изводит злой дух, либо преследуют привидения. – Она села ко мне на постель. – Что это? Это же не тюфяк! Это сушеное собачье дерьмо! Вечером набьем его соломой у моего дяди Самойлэ. Знаешь его? Брат моей мамы, крестьянин. – На ней была юбка в точечку, закрытая блуза без рукавов, которую она сшила сама. Под мышками курчавились рыжеватые волосы. Она вытянулась на постели, не снимая шляпы, сложив руки под головой, одернув юбку до лодыжек.
– Здесь прятался твой отец. Он сам ушел, чтобы не навлечь беду на Двораков.
Слезка кивнула.
– Его схватили у моей
Я поведал историю бедного батрака Иоганна.
– В таком месте хорошо очистить душу. Здесь каялись и искупали свои грехи. Румыны говорят: «Гвоздь гвоздем вытаскивают». По-немецки звучит как-то глупо.
– У нас говорят: «Клин клином вышибают». Кстати, покаяние по-гречески – «метанойя», «переосмысление», «перемена ума».
– Вот именно! Ты должен переосмыслить свою жизнь, заново обдумать ее основания. Но сначала мы должны выяснить, почему батрак Иоганн умер такой страшной смертью. А что там в комоде? – Мы принялись ощупывать потайные ящички, стоя на коленях. – Чувствуешь? Задвижка! Она дотянулась до потайного отделения снизу, подвела мои пальцы к едва заметному пазу, мы на миг соприкоснулись щеками. Она подергала задвижку, та подалась, показалось отверстие. Как будто пустое. Задвижку заело. Мы стали дергать за нее, словно возможная находка была равноценна спасению моей души. Дернули посильнее, раздался треск. Из отверстия вылетел лист бумаги и спланировал на пол. Это было письмо.
– Что написано на конверте? Я не разбираю готический шрифт.
А написано там было: «Вскрыть после моей смерти». Поэтому мы и вскрыли письмо. В нем значилось: «Из-за великой несчастной любви должен я, не достигнув даже средних лет, проститься с жизнью. Не пристало истинному саксонцу влюбляться в чужеземку. А посему не подобает мне и повеситься, как саксонцу, право на каковое имя я навеки утратил. Из-за несчастной любви сведу я счеты с жизнью на чужеземный манер. Да простит меня Господь Бог и хранит ее. Иоганн, старший батрак Двораков».
Значит, это он не забродившим щавелем отравился.
Саксонцы вешаются, цыгане глотают ржавые гвозди. Вот и он прибегнул к помощи ржавых гвоздей. Вот откуда взялись колики и кровотечения. Значит, он без памяти влюбился в цыганку.