– В Крину, – решил я.
– В ее мать Флорику, – предположила Слезка.
Мы долго сидели на корточках на тощем тюфяке и размышляли об этих скорбных событиях. Иногда я произносил всего несколько слов, она ожесточенно возражала. Но на прощание примирительно сказала:
– Представь себе, Исайя пишет: «Не бойся, ибо Я искупил тебя, назвал Тебя по имени Твоему, Ты мой»[279].
Она так посмотрела на меня, что я в это поверил.
– Раз в жизни каждый должен подвергнуть сомнению свое божественное имя.
На меня обрушились всевозможные несчастья, как на заколдованного. Пропала моя рубаха с длинными рукавами, защищавшая меня от солнечных ожогов. Туго набитый тюфяк вздымался, становился на дыбы и сбрасывал меня наземь. Ночью я наяву видел призраков: святая и ее шут подвергались преследованиям и умоляли спасти их. Что делать? Школьника Андрея приговаривали к смертной казни. Молитвенно сложив израненные руки, он просил перевести его через границу. Мертвая великанша, пошатываясь и покачиваясь, подходила ко мне на крошечных ножках. Беата не сводила с меня красно-розовых глаз и бросала цветы на мою могилу. Егерь мчался прочь с освежеванной заячьей тушкой в руке, полосатая арестантская роба висела на нем клочьями; что ж, а какой еще облик может быть у того, кто пять лет провел в тюрьмах своей родины? Слепой Мальмкрогер вел недужного Тёпфнера, и оба они падали в овраг.
Слезка, обещавшая за мной присматривать, не показывалась.
Я уже хотел вернуться в мою синюю комнату в Фогараше, как внезапно она выросла у моей постели, в съезжающем на лоб цилиндре-шапокляк. «Ты призрак?» Впервые с тех пор, как я сюда перебрался, мои глаза наполнились слезами, и я одернул себя: «Как сжатый кулак!» И закрыл лицо руками. Она села рядом со мной, захрустела свежая солома. «Как хорошо пахнет!» Она неловко погладила меня по волосам.
– Вот твоя рубашка. Завтра утром мы с тобой уедем на несколько дней. После этого все наладится. Я уверена, что избавишься от злых духов, переосмыслишь свою жизнь.
Все это она выпалила без остановки, я только успел вставить:
– Моя рубашка?
Она держала меня за руку, и я обернулся к ней. Он смущенно улыбнулась:
– Я носила твою рубашку к своей двоюродной бабушке Стефании.
– Зачем? Постирать?
– Она монахиня в монастыре Святого Вартимея на краю света. Туда мы совершим паломничество, там дьявол бессилен. Именно там я и провела последние дни. Мы три вечера читали молитвы над твоей рубашкой. И каждое утро во время службы… А еще за утреней мы молились за заблудшую душу батрака Иоганна. Я взяла с собой конверт от его письма. Так что надевай рубашку и будешь в ней спать, как новорожденный младенец. Только прежде вознеси молитву, избавляющую от нечистых духов.
Она подала мне листок бумаги с молитвой на румынском.
– Дух твой обретет мир. И дух бедного Иоганна тоже. Он наконец может вернуться к Господу, он искупил свою вину, потому что своей ужасной смертью спас другие души.
Я с трудом улавливал смысл этих слов, но почему-то верил им. Ведь ради меня она, хромая, отправилась на край света…
– Выходим завтра в восемь утра!
И исчезла. А я держал в руках рубашку, от которой пахло ладаном.
У Разбойничьего источника мы позавтракали хлебом с салом и помидорами. Попили воды из этого ручья. В Дэрсте перешли Бухарестское шоссе. Двинулись по боковой долине, отходившей от перевала Предял, и к полудню увидели над вершинами деревьев семь медных куполов: монастырь Святого Вартимея, небесного покровителя слепцов. В пути мы отдыхали весьма оригинальным образом: я прислонялся спиной к древесному стволу, а она опиралась на меня. Я опускал подбородок ей на макушку, она прижималась ухом к моему сердцу. В лесу царила тишина.
Мы побрели по деревенской улице. Дома почти совсем пропали за деревьями, кустами и цветочными зарослями. Вокруг колодца в конце улицы теснились надгробья с именами покойных. Женщина, черпавшая воду из колодца между деревянными крестами, пояснила: «Мертвые алчут, хотят быть к нам, живым, поближе. Когда приходим за водой, встречаемся со своими усопшими».
– Бедный батрак Иоганн! – хором, не сговариваясь, произнесли мы. – Где-то утолит он свою жажду?
Я решил воздвигнуть в память о нем крест у колодца возле амбара.
С трудом сохраняя равновесие, мы перебрались по висячему мосту в скит. Девушку мне пришлось чуть не силой вести за собой. «Вот ведь, мерзавец, так и качается под ногами!» «Чтобы он не раскачивался, надо, словно лисица на охоте, идти ровно-ровно, как по ниточке!» Но хромо-ножке такое вряд ли по силам. Она судорожно схватила меня за руку. Когда я в конце моста обнял ее за талию и опустил в заросли коровяка, она хотела меня поцеловать. Я отвернулся, потерся подбородком о ее макушку и почувствовал, как меня защекотали ее волосы, ощутил аромат смолы.