Передав виллу «Тубирози» сумасшедшим, партия убила двух зайцев: она избавилась от «дома с призраками». А поскольку речь шла о небольшом особняке, то число его обитателей изначально было ограничено, совершенно в духе партийной доктрины: если социализм приносит человеку счастье, а у счастливого человека нет повода терять рассудок или наносить ущерб собственной душе, то нескольким беззаконным исключениям требуется не больше места, чем было им предоставлено.
Так, значит, из бывшей виллы «Туберози» сюда вызвали доктора Шейтана. Помнит ли он еще разговор с глазу на глаз, который состоялся у него со мной прошлым летом? Он утверждал, что навязчивые идеи и прочные решетки обеспечивают надежную защиту… Что ж, в таком случае я, по его мнению, тем более нахожусь здесь в безопасности.
В комнате, где проходят допросы, полным-полно офицеров, как в то первое воскресенье после моего ареста. Точно так же сверкал снег за зарешеченным окном. Однако я прищуриваюсь, еще не привыкнув к резкому свету. Даже глава Секуритате Крэчун будет присутствовать при моем освидетельствовании: когда он сидит, то складывает руки на коленях, как православный поп, а когда стоит или ходит, демонстрирует всем зажатую под мышкой папку, на которой красуются напечатанные крупными буквами слова: «
Он подходит к моему столику, склоняется надо мной, почти раздавливая своим весом. Он безапелляционным тоном инструктирует меня, веля отвечать строго на задаваемые врачом вопросы, да и тогда не особо распространяться:
– Придержи язык! Это самое лучшее.
К моему столику придвигают стул, ставят стакан воды. Тем временем я разглядываю офицеров, ища руки, покрытые раскаленными добела волосками, или руки в замшевых перчатках.
Когда в комнату входит директор клиники в сопровождении главного следователя подполковника Александреску, некоторые офицеры, помедлив, встают. Я, сам того не желая, вскакиваю и кланяюсь. Все недоуменно уставились на меня. Никто не произнес ни слова. Врач в белом халате и в шапочке подошел к моему столику и подал мне руку. Полковник Крэчун, не поднимаясь из-за стола, попросил доктора сесть рядом со мной:
– Пожалуйста, туда, товарищ доктор.
По вопросам врача я понимаю, что он знаком с моим делом. Я отвечаю кратко, без лишних подробностей, так что наша беседа завершается быстро, к заметному облегчению «ассистентов». Врачу остается только проверить мои рефлексы. Чтобы подойти ко мне, он пытается отодвинуть столик. Столик остается нерушим. «
– Стул! – командует полковник.
Встает какой-то лейтенант.
– Сядь! – грубо приказывает мне полковник.
Я подтягиваю штаны, прижимаю их к себе, чтобы они не упали. Сажусь между двумя офицерами и кладу ногу на ногу, как мои соседи.
Врач нагибается ко мне и ударяет меня резиновым молоточком. Моя правая нога столь молниеносно взвивается в воздух, что он не успевает отпрянуть. Носком ноги я задеваю его шапочку. Она сдвигается и теперь сидит у него на голове криво и косо, и это очень смешно. Никто не смеется. Врач ее не поправляет.
– Рефлексы несколько повышены.
Доктор Шейтан снова садится за мой столик.
– Чего ты ждешь! А ну, возвращайся на свое место! – напускается на меня полковник Крэчун.
Психиатр, обращаясь к главе Секуритате, говорит, что миссия его завершена, выводы он представит в виде врачебного заключения в самое ближайшее время и передаст в соответствующие органы в виде служебного письма, разумеется, секретного. Ни одним жестом, ни одним взглядом, ни одним движением доктор Шейтан, сидящий так близко, что я мог бы до него дотянуться, не выдает, что меня помнит. Я мог бы поправить его криво сидящую шапочку. Однако я послушно держу руки на коленях.
Colonel Крэчун встает из-за письменного стола, держа под мышкой увесистую папку. Его офицерская гвардия, как по команде, тоже поднимается. Собирается уходить и доктор Шейтан. У двери он быстро оборачивается ко мне, с грустью смотрит на меня воспаленными глазами и произносит: «
На меня набрасывается какой-то капитан. Я узнаю его мясистый нос: когда я учился прикуривать через глазок, я случайно ткнул ему сигаретой в глаз, попав мимо носа. А руки? Нет, руки у него покрыты обычными волосами.
– Что тебе прошептал этот старый лис? А ну, говори!
Марксистский лозунг?