– Грядет свет с Востока.
– На каком языке?
– На латыни.
– Латынь – язык римских рабовладельцев.
И тогдашнего румынского народа, думаю я.
– А потом что? На другом языке. Говори!
– На немецком. Но это был бессмысленный набор слов: времена, время… По-румынски
И тут меня осеняет, я словно вижу перед собой истощенные сосцы безумной пациентки, тогда, прежде: «Мы не можем выбирать времена, в которые нам приходится жить, но вполне можем выбрать время, в которое хотели бы жить», – сказал тогда доктор Шейтан.
– На немецком. На языке Гитлера…
– И Гете, и Энгельса.
– Закрой рот, мерзавец. Это был тайный пароль. Ну, подожди, дорогой доктор. Мы и до тебя доберемся. – И добавил, обращаясь ко мне:
– Теперь всем этим бредням про твою болезнь конец, можем начинать серьезную работу. Мы тебе такое устроим, что и в Париже жарко станет!
В Париже… Я сижу на краешке койки и прислушиваюсь к звукам, которые доносятся из коридора. Еще и солнце не взошло, но те, сверху, могут ворваться сюда в любой момент. Я пытаюсь спастись от своих воспоминаний, которые больше не только не оберегают меня, но и ставят под удар других. Меня неумолимо влечет к тайному, сокровенному, тщательно таимому от самого себя, к тому, что следовало бы забыть. Лето у реки еще не прошло.
Вечер. Мы с Руксандой сидим под шелковицей, прислонившись к теплой стене. Сюда мы пришли босыми, увязая в нагретой солнцем теплой пыли.
– Я здесь долго не выдержу, – в слезах сказала она.
– Но ты же румынка! Это твоя родина. Мы, саксонцы, чужаки, нас здесь только терпят. Но ты-то почему хочешь уехать?
– Это уже не моя родина. И я здесь всему чужая, и мне все чужое. Душа все время словно в маске.
И продолжала:
– Либо скоро придут американцы, либо…
С самого конца войны я непрерывно слышу эту фразу: когда придут американцы! Многие так и умерли, не дождавшись.
– А если они никогда не придут? – жалобно спросила она. – Партизаны в горах десять лет ждут их прихода. Если этого скоро не случится, то… то тогда я уплыву в Америку. Да, ты не ослышался. Думаешь, мне это не по силам? От Вама-Веке на крайнем юге, на болгарской границе, до Стамбула. Ночью плыть, держась вдоль побережья, идти по шесть-семь часов. Днем прятаться. Говорят, в Болгарии много прибрежных лесов.
– А что будешь есть? Пить?
– Если здесь крестьяне и священники повсеместно поддерживают партизан, которые прячутся в горах, то наверняка и там найдется немало добрых и мужественных людей.
– А как же береговая охрана?
– Для них я не больше муравья. А сейчас я доверю тебе страшную тайну. Знаешь, это наши последние дни у реки. Мы никогда не будем больше так близки, как сейчас, ты и я. Я это чувствую. Но будем вспоминать это время. А я буду тосковать по тем дням, что провела здесь с тобой. Как говорит твоя графиня Клотильда: «Величайшее счастье всегда ждет только в будущем».
С этими словами она обняла меня, поцеловала и погладила по голове. И снова села.
– Мой двоюродный брат Мирча, о котором я тебе рассказывала и которого люблю всей душой, хотя не видела его уже много лет, – прошептала она, – с тех пор, как король отправился в изгнание, бежал к партизанам, в отряд Шушмана[81]. Они сражаются в Западных Карпатах, власти их боятся. Секуритате даже карателей посылала, но не могла их победить.
– Здесь тоже есть партизаны? Я думал, они остались только у нас, в Фогарашских горах. Там они стреляют без промаха.
– Они стреляют только в случае крайней необходимости, для самозащиты.
В нашей бывшей конторе, целиком задрапированной красной материей, установили для торжественного прощания гроб с телом лейтенанта Секуритате, которого застрелил снайпер у водопада Буля. Мы, ученики лицея, весь день стояли у гроба в почетном карауле. Уже одно то, что этот ужасный человек лежал неподвижно, словно на минуту задремал, делало его на удивление безобидным. А еще меня беспокоило, будто это я отчасти виноват в том, что темное существо белым днем предстало на всеобщее обозрение. А ведь такого человека оплакивали душераздирающе, как любого другого…
Смущенный, стоял я по стойке смирно у гроба, а женщины тем временем с плачем бросались на грудь покойному, целовали зеленоватое лицо и прижимались губами к пулевому отверстию на лбу, заклеенному пластырем. И выкрикивали пронзительные проклятия в адрес bandiţi.
В народе эти бывшие офицеры, сохранившие верность королю, эти крестьяне именовались партизанами. Среди партизан можно было встретить горделивых крестьянок, деревенских учителей и попов, ремесленников и сыновей фабрикантов. Жизнью рисковали студентки и молодые врачи, даже школьники.
– Они арестовали половину моего класса из мужского лицея имени Раду Негру Водэ в Фогараше. Мне повезло, что за год до этого я перешел в школу Хонтеруса в Кронштадте. Эти школьники снабжали партизан провизией, оружием и боеприпасами. Их приговорили к гигантским срокам. Они выйдут из тюрьмы дряхлыми стариками…
– Выйдут… А если бы им уже исполнилось восемнадцать, их бы казнили.
– Я уважаю этих безрассудно храбрых юношей и мужчин, но…