Наводнения и половодья случались часто, однако старожилы редко могли сказать, в каком году постигло их бедствие, и приурочивали его к другим событиям: когда император Франц Иосиф застрелил своего сына Рудольфа, когда подлый коммунист заколол напильником красавицу императрицу Элизабет, когда началась большая война, когда после большой войны разразилась эпидемия испанки, когда умер румынский король Фердинанд, столь исхудавший от горя, – ведь Кароль, его сын, связался с еврейкой, – что со всеми орденами весил не больше тридцати девяти килограммов.
Чем ближе к нам было время, что обсуждали мы с крестьянами, тем скорее память их оживляли не разливы рек и ненастье, а бури истории: немецкие солдаты, хотя и отступали, передали хозяевам свои комнаты, в которых стояли на постое, убрав и вычистив все до блеска, застлав постели и выметя полы. И заплатили полновесной монетой даже за последний литр молока, который выпили на завтрак, уже под первые залпы русских орудий. «Всегда чисто вымытые, выбритые, надушенные, словно на танцы собрались».
А вот русские… Люди начинали креститься.
– Нам пришлось спуститься в погреб. Там стояли винные бочки с пулевыми отверстиями, откуда русские пили; некоторые так и утонули в вине. А нам пришлось залезть на чердак, куда вдребезги пьяным русским было не забраться, и решить, какое укрытие для жены и дочери лучше, – либо в дымоходе, либо в коптильне. Некоторые варвары сломали себе шею, ха-ха! По сравнению с этими испытаниями любой потоп – благословение Господне.
Пообедали мы едой, взятой в дорогу: сыром с луком, хлебом с джемом. Я развел костер, поджегши увеличительным стеклом пучок сена. Руксанда сварила в консервной банке два яйца, которые сунула нам какая-то хуторянка. Мы испекли молодой картофель, вырытый на огороде. Гнусных колорадских жуков, поедавших картофельные кустики – и, согласно официальной версии, сброшенных с американских самолетов, чтобы затормозить коллективизацию в сельском хозяйстве, – я щелчком отправил в горящие уголья.
– Здесь еще нет колхозов, – извиняющимся тоном сказал я Руксанде, – появление которых обрадовало бы ужасное американское насекомое.
– Любые средства хороши, чтобы нанести ущерб этому режиму!
– Любые? Тогда уж пусть сразу бросают атомные бомбы.
– Боже упаси, – примирительно произнесла она.
Воду мы пили из чистой, как ручей, реки. И купались. Мы отыскали глубокое место под крутым берегом и плавали, сколько нам заблагорассудится, как будто никакой народной республики не существует. Мы состязались, демонстрируя свои навыки, пробуя идти кролем против течения. Руксанда показала мне новейший американский стиль баттерфляй – «бабочку». Она поднималась из воды и, преодолевая течение, делала широкий и мощный гребок руками, с каждым вторым «ударом крыльями» ее лицо появлялось над водой в сверкающей пене и брызгах, и она, вдохнув, снова пробивала водную гладь и уходила в глубину. Дюйм за дюймом она двигалась вверх по реке. А потом перешла на стиль «дельфин»: плавно скользила, то всплывая из-под воды, то опускаясь под воду, и тело ее светилось. Потом мы загорали и пересчитывали бабочек, порхающих у нас над головами.
К вечеру мы дошли до места, где сливались два Самоша, питаемые родниками. На мысе, с обеих сторон защищенном бурными горными ручьями, стояла заброшенная мельница, частью сожженная. На фоне неба выделялись обуглившиеся балки. Окна жилого дома взирали на нас, как незрячие глаза слепого. Водяное колесо было остановлено, желоб высох. Сложные механизмы замерли, словно по воле злого волшебника, воцарившегося в этом тихом месте. Прямо за мельницей вздымалась отвесная скала причудливой формы, будто опрокинутая набок могучим великаном. Обрыв отгораживал маленький полуостров, а прямо над ним начинался смешанный лес. К мельнице не вели ни висячий мост, ни деревянные доски. Мы плотно затянули ремни рюкзаков и по воде, сквозь пену, мимо огромных круглых валунов, двинулись вперед.
Руксанда крикнула: «Эй, есть тут кто?» – и мы стали ждать. В крохотном оконце показались глаза и долго вглядывались в нас. Потом отворилась тяжелая дощатая дверь, из-за нее выглянула женщина, недоверчиво посмотрела на нас и спросила, чего нам надобно. Нельзя ли у нее переночевать? Она шагнула вперед, подняла банку с солеными огурцами. Огурцы бродили на солнце под размоченным куском хлеба. Не отвечая, она захлопнула перед нами дверь. Мы принялись ждать, а высоко на гребне горы солнечные лучи запутались в верхушках елей.
К нам вышел из дому небритый мужчина, сел на обломок скалы возле сарая и начал нас выспрашивать. Руксанда терпеливо отвечала. Когда она назвалась внучкой рыбицкого протопопа, лед был сломан.
– Да мы уж знаем: один сын погиб на Восточном фронте во время крестового похода против большевизма, другой не вернулся из русского плена. Что русским в руки попало, то уж они нипочем не упустят, если только сразу не сломают и не сожгут. А внук его вон там! – Он ткнул пальцем вверх, на утес, поросший вековым лесом. – А что это за молодой человек? – указал он на меня.
– Однокурсник.