– И женщин, – страстно перебила меня Руксанда. – Представь себе, они ведь рожают детей в ущельях и на пастбищах, и наши попы крестят и хоронят ночью в тумане, исповедуют, причащают, подвергая себя и свои семьи смертельной опасности.
– Но чего собственно хотят партизаны?
– Чего они хотят? – удивленно переспросила она. – Я об этом не думала. Откуда мне знать? Дать выход своей ненависти. Вселить надежду в отчаявшихся. Нагнать страху на эту самодовольную, хвастливую клику в Бухаресте. Взять за горло местных некоронованных царьков. Подать пример сомневающимся! Ведь желание выступить против антинародного режима хоть как-то, хоть в чем-то совершенно естественно и законно. Так поступаем даже мы, притворяясь, будто не умеем плавать.
Мы с Руксандой были единственными в группе, кто еще в детстве научился плавать по всем правилам искусства. Однако, чтобы не вызвать подозрений – или из упрямства? – мы принялись так неуклюже плескаться на мелководье, что Позя, который, закатав подштанники, вошел в реку по колено, насмешливо крикнул: «Вы, городские, и плаваете-то как топор!»
– Народ называет партизан своей последней надеждой.
– Но это не наша надежда, – задумчиво возразил я. – Мы ничего не ждем для себя от этих безрассудно храбрых вылазок. Мы, саксонцы, подчинялись любой власти.
– Осторожность может переродиться в трусость, – вставила Руксанда.
– Дорогая, я безусловно восхищаюсь этими героическими партизанами, – направляю я разговор в другое русло, – но их борьба кажется мне безнадежной. И жуткой. Не могу себе представить, чтобы я выступил против режима, не важно, в какой форме. Хотя бы потому, что я такой трусишка – зайка серенький.
– Ах ты, мой трусишка – зайка серенький, – нежно протянула Руксанда. – Как чудно это звучит по-румынски! – Она положила обе руки мне на колени. – Фу, какие мерзкие тирольские штаны из толстой кожи! Ничего не почувствовать! Но что ты предлагаешь? Какую альтернативу для страны, для народа?
Я ограничился только тем, что сказал:
– Это ваш народ, ваша страна.
Она замолчала. Надолго. Над нашими головами тяжело прошествовала Малая Медведица. Тут она произнесла что-то странное:
– После сорок четвертого года все мы лишились невинности. – И добавила: – Кроме короля.
В окне напротив зажегся свет. В комнату вошла женщина, она уже распустила волосы, и это придавало ей какой-то сомнамбулический облик. Ее муж тоже успел расстегнуть вышитую рубаху без воротника. Они поспешно разоблачились, как попало бросая одежду. Вмиг они остались совершенно обнаженными. Забыв о лампе, которую они поставили на стул, они обернулись друг к другу и бросились в объятия. Мужчина с такой страстью прижал к себе возлюбленную, что ее грудь исчезла в поросли волос на его грудной клетке. Кончиками пальцев она стала гладить его по бедрам.
– Пойдем, – сказала Руксанда и повлекла меня прочь. Но мы не сдвинулись с места. Не помня себя от чувственного восторга, пара, качнувшись, опрокинула стул с лампой. «Боже мой, да они сейчас сгорят заживо!» В ту же секунду окно напротив погрузилось во мрак.
На грузовике с массивными шинами председатель повез нас вверх по течению реки. Мы, сидя на корточках, теснились в кузове. Все мы натянули на голову мешки из-под сахара с надписью «Куба». Их водонепроницаемая ткань защищала от ветра и дождя. Крестьяне отвлекались от косьбы и с удивлением провожали взглядом толпу белых садовых гномов.
Мы с Руксандой были первыми, кто пешком отправился к своему пункту назначения, а совсем близко, казалось только руку протянуть, перед нами возвышались горы. Camion развернулся и затарахтел вниз, в долину. Через каждые несколько километров из кузова грузовика выпрыгивали еще двое, которым предстояло до следующего дня осматривать пойменные луга и опрашивать людей. На ночлег просились к крестьянам. Наш отрезок выпал нам по жребию. Он простирался до того места, где у подножия пологой горы сливались Теплый Самош и Холодный Самош, образуя один водоток.
Мы двигались неспешно, опрашивали крестьян, которые у себя на лугах косили сено, останавливались на хуторах, выстроенных на речных уступах. Руксанда твердила: «Не записывайтесь в колхоз, ждите американцев. Неужели вы хотите бросить в пасть этим разбойникам все ваше имущество, унаследованное от предков, заработанное в поте лица?» Я отмалчивался.
Крестьяне жаловались, что государство-де отбирает у них такую часть урожая, что осенью они остаются с пустыми руками, не хватает даже посевного зерна. Власти неумолимо требовали выполнения плана. Некоторым приходилось даже докупать зерно, чтобы не попасть в тюрьму.
«Держитесь, потерпите. Это долго не продлится».