– Ну, ладно. Но лучше расскажите о нем поподробнее.
– Трансильванский саксонец.
– Саксонец из Трансильвании? Значит, наш человек.
Мы вошли в кухню, скудно освещенную керосиновой лампой. За столом сидела давешняя женщина. Ее вышитую румынскую блузу покрывали бурые пятна. Она читала Библию. На топчане, установленном на козлах, лежала старуха. «Кто это?» – проскрипела она, обратив на нас взгляд мутных глаз.
– Это внучка отца Стойки с
– Немец? – Она резким движением приподнялась в постели. Тоненькие белоснежные косицы ниспадали ей на плечи. – Когда же немцы придут, порядок наведут у нас? – спросила она, и в ее желтоватых глазах появился слабый блеск. С этими словами она вновь откинулась на подушку.
– Если бы немцы не ушли, – посетовал мужчина, – мельничное колесо вращалось бы до сих пор. Все забрали у нас разбойники-коммунисты: сначала русские нас подожгли. Хотели посмотреть, загорится ли водяная мельница. Теперь коммунисты дерут с нас три шкуры. Совсем замучили поборами. А заодно уж и Секуритате жить не дает. Подозревают меня в том, что я помогаю партизанам. Но мы их быстренько спровадили.
И рассказал, как оборонялся от разбойников из Секуритате. Сначала разобрал-де мостки через ручей, потом, после того как у него конфисковали лошадь и телегу, порушил и деревянный мост побольше. Но все это было бы впустую, если бы
– Живого ли, мертвого, Бог весть… А капитана молния шарахнула ниже пояса: сорвала с него не только портупею с пистолетом, но и форменные штаны, – так и остался офицер под проливным дождем в бурном ручье, пусть барышня меня простит, с голой задницей и с голым причинным местом.
В сапогах и фуражке, которые молния пощадила, бросился он с громкими воплями в близлежащий женский монастырь. Там монахини-де окропили полуголого гэбэшника святой водой и поспешно окурили ладаном, чтобы по возможности скрыть его наготу в облаках благовонного дыма. И отправили домой, закутав в монашескую рясу. Вот так чудесным образом спас Илья Пророк сей дом от дальнейшего разорения. А сверх того показал почтенным сестрам, богобоязненным невестам Христовым, мужское естество, узреть каковое дано им будет только в жизни вечной.
Не боятся ли они жить в такой глуши совсем одни, спросила Руксанда.
– Я, Я Сам – Утешитель ваш. Кто ты, что боишься человека, который умирает, и сына человеческого, который то же, что трава. Исая[84], – ответила женщина, не глядя на нас.
– Нет, не боимся. Секуритате больше сюда заглядывать не отваживалась, – подтвердил мужчина.
Мы поужинали за выскобленным столом, причем муж с женой ели из одной жестяной миски. На первое подали тминный суп, в который мы раскрошили корку черного хлеба. А еще ели козий сыр, сдобренный для остроты зеленым луком и укропом, и соленые огурцы. Старушку кормили с ложечки. Дочь размачивала куски черного хлеба в супе и клала их своей беззубой матушке в рот. На сладкое лакомились черникой. Женщина пережевывала ягоды и передавала эту кашицу прикованной к постели изо рта в рот.
Перед ужином жена вручила хозяину дома Библию. Тот стал читать двадцать второй псалом: «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться… Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих»[85]… Он повторил эту фразу.
Отужинав, мы встали и прочитали «Отче наш», каждый на своем языке. Мельник перекрестился, а потом, обратившись к черной скале, служившей стеной комнаты, призвал добрых ангелов ночи, прося беречь дом его и всех, кто нашел приют под его крышей.
– Ночевать будете в сарае, над хлевом. В самом хлеву у нас всего-то пара коз осталась.
Там мы и спали, опьяненные чудесным ароматом сена, убаюканные неумолчным журчаньем обоих ручьев.
Пока что-то нас не разбудило. Когда мы выглянули из-за края нашего овинного настила на гумно, нашим взорам предстала фантастическая сцена. Православный священник в блистающем червонным золотом облачении служил литургию на маленьком столике. Две свечи изливали на него приглушенный свет. Этот маленький импровизированный алтарь был застлан ярко расшитым льняным полотном. На столике возвышался закрытый потир для причастия, рядом лежал украшенный драгоценными камнями золотой крест. Перед священником стоял, преклонив колени, человек в камуфляжном костюме. Голову его и спину скрывала епитрахиль с золотой бахромой, под которой священник принимал у него исповедь.
Двое других, тоже в камуфляже, устало прислонились к двери сарая, держа ружья на изготовку. Они лихорадочно прочесывали взглядом окружающую местность. Лица у них были загорелые, исхудалые, чем-то похожие друг на друга и напоминавшие маски. Возможно, один из партизан – женщина. Хотя на груди у нее висел автомат, руки ее казались нежнее и тоньше, чем у остальных.