– Это они, – прошептала Руксанда и хотела вскочить. – Пробил час Божий. Я уйду с ними.
Мы лежали на животе, заглядывая вниз. Я тихо положил руку ей на спину и вдавил ее в сено. На ней была одна нижняя рубашка.
– Ты же не можешь уйти в таком виде.
Между тем поп вполголоса нараспев дочитал молитву. Вслед за этим он совлек с коленопреклоненного епитрахиль и помазал его лицо освященным миром, дабы злые духи не возымели над ним власти. А потом священник отпустил ему грехи, объявил его свободным от всех грехов властью связывать и разрешать, как на земле, так и на небе, данной Христом своей церкви. Из серебряной чаши он зачерпнул ложечкой просфору с вином и причастил исповедовавшегося, а потом трижды перекрестил. Причастник поднялся, не совсем твердо держась на ногах, словно только что пробудился и вернулся в наш мир издалека. Он поцеловал попу руку, и тот обнял его.
– Я пойду с ними! Смотри, среди них женщина! Я пойду с ними! – шептала Руксанда, а я тем временем вдавливал ее голову в сено, чуть не задушив.
Этот ритуал невероятно медленно повторился еще дважды. Нимало не смущаясь неблагоприятными обстоятельствами, поп смиренно исполнял положенный обряд. Творя молитву и напевно возглашая евангельскую истину, он отменял роковое, смертельное время и ненадолго совлекал на землю вечность, изгоняющую любое зло, защищающую и оберегающую всех.
– Я пойду с ними! К моему кузену Мирче, по нему истосковались моя душа и мое тело.
Священник потушил одну свечу, свернул епитрахиль, пожал руку женщине и мужчинам, преданным взглядом проследил за тем, как они надевают плащ-палатки, скрывая под ними автоматы. С молитвой он преклонил колени и стал ждать, пока все трое не исчезнут в ночном мраке. Потом он потушил вторую свечу и, пробираясь ощупью во тьме, ушел.
Только тут мы поняли, что ручьи журчат по-разному, что каждый издает собственный, неповторимый звук, услышали, как шумят их воды, вытекающие из холодных и теплых источников, прежде чем слиться воедино.
Мы снова улеглись на мешки из-под сахара со штампом «Куба». Руксанда прижалась ко мне, положив голову на сгиб моего локтя, ее слезы залили мне рубашку, просочились на грудь. Благоухание сена сошлось над нами, точно прочный купол.
– Возьми меня! Подчинись зову сердца! Вы, саксонцы, слишком высокомерны! Возьми меня!
В коридоре грохочут сапоги. Гремят засовы. Вот опять, к тому же ранним утром. Ее веки, такие же мягкие, как ее губы… Я покорно позволяю себя увести. Одиннадцать ступеней так, одиннадцать эдак…
Настает миг, когда люди из комнаты наверху извлекают меня из всех нор, где я мог утешаться воспоминаниями в течение дня. Не успел я проснуться, как меня еще до рассвета, во тьме, вызывают на допрос. В обед, не успел я вычерпать жидкий суп, звучит команда: «Взять очки, за мной!» Вечером громыхают засовы: «Эй, ты, как тебя там? Марш вперед!» Своего времени у меня уже нет. Они травят меня, преследуя весь день, с первых проблесков утра до сигнала отбоя. Я бежал в самый дальний угол камеры и уселся на туалетное ведро. Я подавленно прислушиваюсь, не раздастся ли среди шарканья и шлепанья в коридоре, где заключенных выводят в уборную, грохот сапог, двигающихся прямиком ко мне. И ожидаю ночи, избавляющей от мучений.
Должно же наступить спасительное время! Пусть даже истечь из раскаленных ноздрей Божьих, излучиться от золотой пряжки на его ботинках из крокодиловой кожи. Должно наступить новое время!
Я снова пытаюсь залучить его, сидя на ведре, прислушиваясь. Времена, в которых мы живем, мы выбирать не можем. Но можем выбирать свое время. С чего же начать?
Держась за руки, мы сидели на скамейке в парке имени Сталина. Аннемари Шёнмунд читала вслух «Часослов» Рильке, книгу я окоченевшими от холода пальцами держал возле самого ее лица, клубы тумана скрывали нагую Венеру: «Нальется барбарис багряным светом, и астры, старясь, слабо станут в ряд»[86]. Все, что находило отклик в ее душе, мне полагалось учить наизусть. И я учил: «Как ни прискорбен ход веков…»[87] И запомнил вот еще что:
«Час пробил, упал», – вдруг это означает, что спасительное время плавно ниспадает, нисходит из иных областей, иных сфер? Туман и Венера. «Отдаваясь в мозгу», – так было новогодней ночью в камере. А время, исполненное чудес, двенадцать ночей между Рождеством и Крещением, когда домашние животные у нас в деревнях говорят по-саксонски со скотниками и с теми, кто родился в воскресенье и наделен множеством удивительных даров.