Подобные суеверия я однажды высмеял на лекции по истории религии. Профессор Альберт Зонтаг, который неизменно краснел, когда встречался глазами с нами, студентами, и потому бубнил свои лекции себе в бороду, наконец поднял голову и яростно напустился на примитивных, материалистически настроенных молодых людей, якобы утративших всякую чувствительность к божественному началу. Он то и дело бросал преданные взгляды на гипсового Лютера, который безучастно стоял в углу лицом к стене. Кто-то выбил из рук статуи Библию.
Хотя я и сознавал, что веду себя крайне невежливо, хотя испытывал сочувствие к своему профессору, я не отступал. Разоблачать Библию как источник лжи и обмана стало для меня делом чести. Измышление божественного начала – коварный идеологический ход, придуманный, чтобы держать людей в повиновении, – согласно Марксу, «опиум для народа». «Вот, например, ковчег – электрический конденсатор! Вот потому-то дерзкие святотатцы и падали замертво, коснувшись заколдованного ларца. Все же ясно как день: золото – черное дерево – золото, так сказано в Библии. Но языке электростатики это означает: металл – изолятор – металл. Это лейденская банка, заряженная электричеством, а совсем не гневом Господним. Кстати, что же это за ужасный, злобный и мстительный Бог, который губит своих последователей только за то, что они осмелились прикоснуться к его домашней утвари? А ведь это всего-навсего электрический конденсатор, и смастерил его хитроумный Моисей, ученик чародеев, египетских жрецов».
Профессор покраснел, но меня это нисколько не смутило, я как ни в чем не бывало продолжал: «Сегодня известно, как лицемерные служители культа использовали свои изобретения, чтобы народ, живший на Ниле, преисполнился панического ужаса, а они сами утолили свою жажду власти».
Шестеро девятнадцатилетних, мы сидели вокруг профессора в подвальном помещении Протестантского теологического института в Клаузенбурге за столом для настольного тенниса, в облаке запахов, которыми был пропитан бывший склад аптекарского магазина. В этом подвале, прозванном Аидом и служившем чуланом для всякой рухляди и крупного мусора – кроме наших велосипедов, все остальное можно было смело выкинуть на свалку, – профессор водил нас по пустыням Ветхого Завета и архаических религий, а мы тем временем жадно посматривали на ножки проходящих за подвальным окном по тротуару женщин и девушек.
В перерывах мы садились на велосипеды и гоняли наперегонки. Один из моих однокурсников барабанил по клавишам фисгармонии и наяривал на пронзительно жалующемся инструменте, пока не лопались струны.
Спустя год я, необращенный и высокомерный, бросил теологию и Аид.
Но сейчас мне отчаянно хочется мимолетного и бренного. Уставившись в беленую стену, я мучительно ломаю голову. Пытаюсь вызвать из небытия то, что отвергал на лекциях с насмешкой и презрением. Пожертвовав маленьким червячком зубной пасты, которую я выдавил из тюбика на стену, я ощущаю благоухание ароматных трав и эфирного масла, оно щекочет ноздри, посылает в мозг сигналы, заставляя почувствовать давно забытые запахи, вспомнить то, что я когда-то учил, слышал, высмеял и отверг. Все это поднимается из подвалов памяти, из влажной плесени Аида, меня пронзает дрожь! Мой мозг реагирует на сознательное раздражение: воспоминания возвращаются ко мне во всей своей полноте и силе. Все, что я знал, оживает, озаряется светом, и я наслаждаюсь просветлением. Священное время играет зарницами, отверзаются небеса. Как же там было с Иаковом, который устроился на ночлег во время бегства, подложив камень под голову? Рильке догадывался об этом. «И у летучей доброты любая вещь живет в опеке, как по ночам кусты и реки, младенцы, камни и цветы …»[89] А в Библии говорится: «И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней… Иаков пробудился от сна своего и сказал: «Истинно Господь присутствует на месте сем…» И убоялся и сказал: «Как страшно сие место! Это не иное что, как дом божий, это врата небесные»[90].
Так высоко подниматься я не хочу. Тогда бы я слишком уж приблизился к библейскому Богу, раскаленная святость которого уже однажды обожгла мне пальцы. Достаточно и «летучей доброты» здесь, на земле. С тех пор как сижу в темнице, я не произносил слова Божьего. Не молился и не молил.
Меня не покидает мысль, действительно ли ни на что не похожее время, обрушивающееся на верующего подобно звездному дождю, именуется иерофантическим? Над этой мыслительной конструкцией я порядком поиздевался в прошлом, но со свойственной мне тягой к знаниям запомнил ее смысл: иерофания – явление священного, божественного в земном мире.