Ночью я разбудил всю семью, ютившуюся в одной комнате, которая служила одновременно гостиной, спальней и детской. Тогда мама забралась ко мне на второй ярус двухэтажной постели. Она стала шепотом утешать меня, сказала, что понимает мои муки, что сама когда-то испытала что-то похожее и просит прощения за то, что теперь у нее не остается на нас времени, она ведь вынуждена день и ночь работать, пытаясь нас прокормить. Раньше, когда она была посвободней и могла позволить себе взгрустнуть, – «прежде, в доме со львом, как называли его вы, дети, боже мой, это все кажется сном, будто и не бывало никогда!» – она использовала против хандры испытанное средство: воображала путешествия в экзотические страны, Сан-Марино, Андорру или Лихтенштейн. Мечтала о прогулках по столицам с причудливыми названиями, например по Антананариву, Абиджану или Монровии.
Мы обитали в полуразрушенном строении, которое партия предоставила нам после изгнания из дома со львом и зимовки в помещении мебельного склада. Здание это пустовало, поскольку его собирались снести. Мы прозвали его Раттенбург – Крысиный замок. Крысы кишели там повсюду. Даже в уборной они пытались схватить тебя за голую задницу. Мой брат Курт-Феликс всегда прихватывал с собой в туалет кинжал. Частенько он возвращался оттуда с трофеем – крысиным хвостом, с которого еще свисали окровавленные кишки, испачканные пометом.
Две комнатки этой жалкой лачуги загромождала мебель: комоды, столы и стулья, поставленные друг на друга. Кресла восседали на шкафах, как сказочные чудовища, двухъярусные кровати походили на саркофаги. Крысы пробирались в каморку, где мы спали вшестером, впрочем, каждый в своей постели, – наследие буржуазного воспитания. Над супружескими постелями, которые теперь стояли не рядом, – да и зачем бы? – мама сколотила вторые этажи. Внизу размещались они с отцом, наверху – двое старших, Уве сворачивался калачиком на канапе.
Маленькая сестренка спала на столе. Той ночью на нее напала крыса и укусила ее за ноздрю. От ужаса у малышки перехватило дыхание, она не могла закричать, а лишь судорожно открывала и закрывала рот, словно задыхаясь. И только когда мама стукнула половником и крысу, и сестренку по спине, тварь отпустила малышку, и та облегченно зарыдала.
Там, в Раттенбурге, на меня набросилась смерть.
А теперь они врываются ко мне и ночью, которая служила мне последним прибежищем во времени. Сияющие ангелы. Рыжие крысы. Будят меня, тормошат: «Одевайся!
Я хочу умереть.
Когда меня впервые уводят на допрос ночью, это ошеломляет меня настолько, что я с трудом натягиваю на себя одежду, – так дрожат у меня руки. Заспанный надзиратель в войлочных туфлях помогает мне, пока ночной вестник в нетерпении крутит в руках жестяные очки: «
В коридорах царит гробовая тишина. Даже солдат, который меня ведет, говорит шепотом: «Одиннадцать ступенек вверх, три шага…» Я почти не осмеливаюсь лелеять последнюю надежду: вдруг доктор Шейтан добился моего освобождения?
Капитан, тот, что несколько дней тому назад грозил мне Парижем, не обращает на меня никакого внимания. Глядя на сверкающие в лунном свете белоснежные сугробы сквозь черные очки, надвинув на лоб фуражку, он спрашивает:
– Каких врачей ты знаешь в Сталинштадте?
– Доктора Шейтана? – Я выжидательно посматриваю на его спину.
– Немецких врачей! – фыркает он.
Немецких врачей? Чтобы выиграть время, я говорю:
– Я знаю только саксонских врачей.
Он оборачивается ко мне:
– Заруби это себе на грязном носу: вы, саксонцы, – тоже немцы. А теперь давай, соображай побыстрее, а не то я тебе задницу припеку!
Задницу припеку? Новое выражение, никогда еще здесь не слышал. Я растерянно произношу:
– Доктора Пауля Шеезера.
Заблудшая овца в стаде социалистических врачей. Так как он выписывал рецепты зелеными чернилами, партия обвинила его в том, что он-де испытывает симпатии к зе-ленорубашечникам. Подобный упрек поразил его как удар грома. А какое отношение такие, как мы, имели к зеленорубашечникам? Мы любовались ласкающим взор зеленым цветом их рубах, восхищались троекратным римским приветствием, когда они вскидывали от груди руку с возгласом: «
– А в Клаузенбурге?
Он зевает. Интересно, это добрый знак или нет?
– Доктора Клауса Шмидта.
Это окулист с солидной клиентурой. Его сослали в деревню, где ему пришлось лечить боль в животе и икоту, а также прописывать партийным функционерам для солидности очки без диоптрий.
– А в Германштадте?
– Доктора Гунтера Харта.