С этим доктором Хартом я попал в точку. Нацисты официально объявили его неблагонадежным. Вместо того, чтобы бодро маршировать в колонне соотечественников, «вернувшихся в объятия исконной, немецкой родины», или все с теми же соотечественниками, «как положено истинным германцам», бежать кросс по лесной пересеченной местности, он предпочитал сидеть в трактире «Римский император» в элегантной фетровой шляпе, курить сигару и читать венгерскую немецкоязычную газету «Пештер Ллойд». Когда официант со свастикой на лацкане однажды протянул ему номер «Фёлькишер Беобахтер», доктор Харт поджег газету зажигалкой и спалил ее вместе с бамбуковым держателем. С трудом удалось потушить огонь кофе и содовой.
– А еще кого?
– Доктора Меедта. Он породнился с нашей семьей, женившись на моей тете.
– А как его зовут?
Зовут его Адольф. Я решаю об этом не упоминать.
– Доктор Меедт, педиатр. Больше я ничего о нем не знаю.
Властитель ночи открывает черную книгу. Я вижу его в профиль: козырек фуражки и солнечные очки скрывают верхнюю часть лица. Кажется, будто все его лицо состоит из одного-единственного носа, нависающего над верхней губой и что-то вынюхивающего. Указательным пальцем он проводит сверху вниз по книжной странице и произносит:
– Ага! Адольф! Так значит, его зовут Адольф! Значит, ты защищаешь фашиста!
– Доктор родился до тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, – с облегчением уверяю я.
– Выходит, когда родился Гитлер, ты тоже помнишь.
Он что-то помечает.
– Дальше: каких врачей ты знаешь в Фогараше?
– Доктора Федера.
– Что тебе о нем известно?
Кое-что, думаю я. Шрам на левой скуле. Получен на дуэли, память о членстве в студенческой корпорации. Скверно! Впрочем, злые языки говорили, что это он поранился, пьяным свалившись в канаву. «Канава» звучит, пожалуй, безопаснее, чем «студенческая дуэль».
– Он работает в поликлинике, – говорю я.
– Еще кого-нибудь?
– Знаю доктора Шуля. Он наш бывший домашний врач. Еврей, – упрямо добавляю я.
– Меня это не интересует. Им займутся другие. Дальше!
Доктора Майка Шильферта, друга дома, я обхожу молчанием. Проглатываю комок в горле. Чай за изящно накрытым столом. Кресло. Торшер. Ноябрь. Моросит мелкий дождь… Я должен спасти какие-то места, где живут мои воспоминания.
Мама расположилась на диване, прислонившись к спинке, и нанизывала на нитку жемчуг. Доктор Шильферт сидел в глубоком кресле с подголовником. Из радиоприемника, спрятанного в подушечке, доносилась музыка. Мне разрешили посидеть с ними, на коленях я держал книгу, «Закон мормонов» Зейна Грея[92]. Возможно, доктор время от времени обращался ко мне. Подали шиповниковый чай.
Двери дома были забаррикадированы. В тихом переулке ночевали русские солдаты на телегах. Мы ходили на цыпочках. Внезапно скрытая обоями дверь распахнулась, и в гостиную ввалился солдат, а за ним вбежала бледная, как мел, экономка. Рука у него была в крови. «Врача!» – крикнул он по-русски. Кровь брызнула на ковры. В ванной комнате доктор Шильферт перевязал рану. В благодарность советский человек достал из-за пазухи испуганного кролика. «Спасибо!» Он протопал к потайной двери и исчез в тумане, оставив после себя запах сырости и пота. Доктор Шильферт взял скрипку и сыграл несколько «Цыганских напевов» Сарасате, а мама с трудом аккомпанировала ему на рояле. Все было как всегда, вот только con sordino. И все-таки война еще не была проиграна, Будапешт еще держался, в любой момент с неба могло упасть немецкое чудо-оружие.
– А каких врачей ты знаешь в Медиаше?
– Никаких.
Офицер зевает и хлопает в ладоши. Допрос не продлился и получаса.
Удрученный, я прямо в одежде заползаю под конскую попону. Как грубо со мной разговаривали, да еще посреди ночи… И вообще, у меня все складывается, как у да-яков: если уж для них пробьет недобрый час, несчастье будет длиться, пока душа не поспешит на выручку. Егерь шепчет: «Скоро придут нас будить. Я слышал крик петуха. А еще внизу, во дворе, трубил олень».
На следующий день в камеру врывается комендант, старший лейтенант, оставшийся для нас безымянным, но прозванный танцором-солистом, со списком конфискованных у меня ценных предметов в руке. К таковым относятся: перьевая ручка фирмы «Паркер» – подарок дяди Фрица, наручные часы марки «Победа», купленные на гонорары за газетные статьи, сберегательная книжка с первым переводом гонорара за рассказ «Самородная руда». Этот небольшой томик, наверное, уже продается в книжных магазинах. Деньги мне перечислили за день до ареста.