Офицер – смотритель тюрьмы с тоненькими усиками, в сапогах с непомерно высокими каблуками, покачиваясь, приподнимается на носках, поворачивается направо, потом налево. Вещи, мол, нужно отослать. «Кому?» Я указываю адрес отца в Фогараше. Список подписываю своей собственной ручкой. Руки – как сосульки, почти не слушаются. Я медленно, неуклюже вывожу свое имя, словно ребенок, который только еще учит буквы. «Быстрей, быстрей!» – по-русски торопит офицер. «Быстрей!» – как будто Сталин еще жив. Он забирает с собой три книги, которые прислал мне в камеру майор Блау: «Восстание повешенных», «Энциклопедию природы» лейпцигского издательства и номер журнала «Ля Литератюр Совьетик». С трепетом я спрашиваю о своем майоре. Не говоря ни слова, коротышка деревянной походкой, как на ходулях, удаляется. Книги несет за ним солдат в войлочных туфлях.
На следующее утро у меня снимают отпечатки пальцев. Меня фотографируют в анфас и в профиль, в пижамной куртке, ведь они подняли меня, испуганного, с постели ранним утром. Я прощаюсь с несбыточной мечтой, что семь железных дверей распахнутся, как в сказке.
Когда меня приводят назад, уже рассвело. Сквозь пуленепробиваемое стекло вверху в камеру проникает отблеск снега, который чует егерь. Слишком светло для беспросветной грусти. Я склоняюсь над привинченным к стене столиком и прячу лицо в ладонях. Другого выхода нет. Но надзиратель требует, чтобы я убрал от лица руки. Я подчиняюсь.
Впервые с тех пор, как сюда попал, я смотрю фактам в лицо. Выйти мне не удастся. Здесь я и останусь! Меня не спасет психиатр, не освободит зловещий генерал. Старуха-смерть тоже за мной не приковыляет, не найдется даже ангела, который снял бы дверь моей камеры с петель. Ни молитвы матери, ни плач и сетования тетушек и бабушек, ни отчаянная любовь маленькой сестренки ничего не изменят. А намерение разбить голову о стену лучше забыть! Но иерофаническое время не является по хлопку в ладоши. Остаюсь только я, я один, в себе и для себя. Громко и торжественно я говорю себе: эти семь квадратных метров и есть моя свобода. А время – материал, из которого она строится. Тебе решать, что из него возвести! Мною овладевает дерзостное любопытство. Три с половиной шага в одну сторону, три в другую. Важно только настоящее. Ни по кому не тосковать. Ни о чем не вспоминать. Ни о чем не мечтать, ничего не желать. Перенести сюда, в камеру, внешний мир, мгновение за мгновением, как будто все происходит здесь и сейчас. День должен выстраиваться по расписанию. Но прежде всего нужно забыть о смерти.
Я принимаюсь за работу, начинаю проигрывать первую программу. Один мой студенческий день. Семеня туда и обратно, я насчитываю две тысячи двести шагов. Примерно столько же отделяет район Турецкого Редута, где я жил, от университета. День начинается с лекции по гидробиологии. На ходу я читаю доклад о способах передвижения водных насекомых по-румынски. Из них самым любопытным образом ведет себя жук-вертячка – gyrimus natator. Круговым вращением лапки, напоминающей весло, он вертится по поверхности воды – ни дать ни взять детский волчок. Таким образом, любое расстояние, которое он мог бы преодолеть по прямой, он увеличивает в 2 π раза, то есть больше, чем в шесть раз. И достигает цели.
– Как танцор-солист, – замечает егерь, сидя у себя на койке и поворачивая за мной голову то направо, то налево…
Спустя две тысячи четыреста девяносто пять слов я завершаю пятидесятиминутную лекцию.
– Перерыв, – объявляю я.
Егерь с удрученным видом встает.
– У меня совсем голова закружилась.
Он начинает вращаться вокруг собственной оси, потом танцует, переходя от двери к столу и от стола к двери.
– Ты что, рассудок потерял? – шипит надзиратель.
– Есть немножко. Но я его найду, обещаю.
Но даже этот первый перерыв я слишком затягиваю. Прошлое могущественно вторгается в запрограммированное, обдуманное, подготовленное время, я заблудился в стране запретных воспоминаний.
Отражения в речной воде. Жук-вертячка… Позя на берегу издевался над тем, как плохо мы с Руксандой плаваем.
Симпатичный Позя, на прощание на вокзале он расшаркался перед графиней. Однако наши молодые дамы не могли отучить его класть ноги на учительский стол, прямо под нос доктору Хиларие, и стричь ножницами для бумаги ногти, торчавшие из огромных дыр на носках.
Я собираюсь с силами, готовясь приступить к следующей лекции – по гидрометрии. Косвенное измерение, статистические и аналитические методы.