Я пытаюсь вспомнить немецкие термины, они звучат как-то странно, мне снова и снова приходится сопоставлять их с румынскими эквивалентами, чтобы понять, что же они означают. Однако вскоре эти понятия утрачивают свою математическую строгость, в памяти оживают причудливые, затейливые слова: смоченный периметр, модуль стока, обезглавленные долины, детство реки, бровка долины, твердый сток, ледниковый цирк, иглы, сало и блинчатый лед, зажоры, горе-река. Одновременно в памяти всплывают сомнительные свойства воды, так сказать с неприятным душком: ее ловкость и изворотливость, помогающая принимать любую форму и всегда приспосабливаться к обстоятельствам, а также принцип наименьшего сопротивления, которым она руководствуется, куда бы ни текла.
Смоченный периметр… Этот термин уводит меня в прошлое… Вдоволь наплававшись под конец дельфином – в ту пору на реке, когда мы выясняли даты наводнений и половодий, – Руксанда, дрожа от холода, подставила себя лучам яркого солнца. Контуры ее тела обрамляли капли воды, окутывавшие ее словно вуаль. Эти капли еще занимали какое-то промежуточное положение, норовя то ли испариться под солнцем, то ли скатиться вниз под действием собственной тяжести, и начинали переливаться всеми цветами радуги, стоило ей перевести дыхание. Влага высыхала, и линии ее тела проступали все более отчетливо.
– Твой девиз – принцип наименьшего сопротивления, – в ярости набросилась она на меня утром того памятного речного похода, когда я отказался отсоветовать мадьярским крестьянам, жившим вдоль пойменных лугов, вступать в колхоз. – Ты же владеешь венгерским. Объясни им!
Модуль стока, заставляю я себя припомнить… Это объем воды в литрах, который стекает с определенной площади бассейна за секунду. И слышу собственный голос:
– Руксанда, ты вроде бенгальского огня или ракеты – того или гляди рассыплешься искрами, так что ничего не останется. А я вроде водного потока: он отдает ровно столько воды, сколько получает. Никогда из него не утечет воды больше, чем пришло к нему из глубин.
– Да, вы, саксонцы, такие: дебет и кредит должны сойтись, даже если речь идет о чувствах или о высоких целях. Сколько получаешь, столько и отдаешь, и не больше.
С этими словами она толкнула меня так, что я сорвался с отвесного берега в воду.
Сидя на крутом речном склоне, мы болтали ногами и глядели в пенящуюся воду внизу. Из водоворота всплыла дохлая свинья, синеватая, раздувшаяся, тяжело закружилась на волнах и беззвучно исчезла. Помирившись, мы заговорили о Танненау, где она в школьные годы гостила на каникулах у своих кузин Дианы и Штеффи Русу. Потом их родителей депортировали. Их дом в стиле швейцарского шале я знал, он располагался неподалеку от имения дяди Фрица и выделялся благодаря изуродованным каменным скульптурам, поставленным у входа. Гризо частенько посылала к ним тетю Мали с полной сумкой овощей: «Бедные детки, остались одни со скрюченной бабушкой».
– Я знаю, где живет твоя бабушка, – сказала Руксанда. – Сад у вас такой огромный, что нам, девочкам, требовалось больше часа, чтобы обойти его вдоль забора. Кстати, ты знаешь, что твои родные прятали у себя моего дядю Русу, в амбаре, в каморке Иоганна?
В амбаре, в здании со множеством переходов и помещений, между которыми затерялась и жутковатая каморка бедного батрака Иоганна… Внезапно здесь, на этом речном берегу, я ощутил себя совершенно одиноким и потерянным без своего прошлого. Даже бабочки стали переливаться какими-то незнакомыми прежде цветами, щеголять невиданными раньше узорами.
Прятали… Я ничего об этом не знал. Рисковали свободой и жизнью ради человека по фамилии Русу? Я был потрясен. И это при том, что дядя Фриц хранил в тайнике портреты троих великих немцев: Старого Фрица, Железного канцлера и фюрера. Цветные иллюстрации с их изображениями, некогда составлявшими что-то вроде троицы над его письменным столом, но немилосердно искромсанными после двадцать третьего августа: сначала Гитлер, потом Бисмарк и, наконец, после восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года прусский король, – нашли прибежище в амбаре, замаскированные мышеловками и западнями для крыс.
Прятали доктора Русу… И это при том, что тетя Мали каждый вечер, улегшись в супружескую постель к матери под храп растянувшегося у них в ногах мужа, тихонько напевала под периной «Германия, Германия превыше всего»!
И Гризо им помогала? И это при том, что когда-то она, долго не покладая рук, связала мне, единственному члену Гитлерюгенда в нашей семье, белые длинные гольфы с изящно вытканным узором из свастик, вздыхая оттого, что это работа потребовала от нее невероятного уменья и сноровки?
– Мой дядя добровольно сдался, когда Секуритате стала прочесывать Танненау. Чтобы не погубить твоих родных.
– Его жена до сих пор в тюрьме? – спросил я.
В сущности, я не хотел услышать ответ.