– В тюрьме? Она четыре года оттрубила на рисовых полях под Арадом по колено в воде. Только недавно вернулась. Сейчас работает на заводе по производству шамотного кирпича. А дядя получил пожизненный срок. За связь с партизанами. Его медленно убивают на каторге, на свинцовых рудниках в Бая-Сприе.
– Казалось бы, разумные люди, – с сожалением заметил я, – он юрист, она учительница – и безрассудно ввязываются в такое. Кстати, взгляни, какие здесь странные бабочки.
– Принцип наименьшего сопротивления… – съязвила она.
– У нас бабочки совсем другие, – как ни в чем не бывало продолжил я.
– … мне очень хорошо знаком, – завершила она свою мысль.
Мы пошли вслед за оранжевой «многоглазкой пятнистой», порхавшей перед нами блуждающим огоньком. Она привела нас к руслу высохшего ручья, галька на дне которого заросла пышными травами и простой осокой. Мы долго лежали там, в тени дикого ревеня, на мягкой, как бархат, траве, притрагиваясь к округлым камням, объятые панической полуденной тишиной, и слушали, как бьет над нами крыльями тот самый, один-единственный ворон.
Сапоги грохочут все ближе, топот замолкает у соседней камеры, скрипят засовы. Теперь из коридора доносится шарканье узника, едва передвигающего ноги от усталости, его сопровождает нетерпеливый стук надзирательских каблуков. Я покрываюсь испариной. Что если это арестовали мою бабушку? Что если это ее притащили на допрос, это у нее выпытывают, какого беглеца, государственного изменника, скрывала она у себя в амбаре? А если арестовали всех троих…Тетю Мали с ее «Да пребудет с вами слава, о Германии сыны!»? Дядю Фрица с его чешской кокардой, но с гитлеровским пробором? И даже Гризо, боже мой…
«Обезглавленные долины», – смутно брезжит на дне моей памяти, пока я бодрствую и прислушиваюсь. Я заставляю себя вспомнить их определение: кажется, они возникают, когда река вдруг с силой направляет свои воды вспять, смещает водораздел и обезглавливает обсеквентную реку? Я вижу перед собой троих на сгоревшей мельнице. Мельника, его потупившуюся жену. В тот вечер он поднял голову и посмотрел на нас впалыми глазами один раз, когда Руксанда спросила:
– Как зовут вашу жену по имени?
– Зачем тебе это?
– Потому что имена человеческие знает один Господь Бог.
– Так это Бог. А тебе-то зачем ее имя?
– Я каждый вечер молюсь за всех, кого встречала в жизни.
– Даже за своего врага Хиларие? – прошептал я.
– Даже за него. Но называю его в молитвах только Юлиан.
В глазах у него появился едва заметный блеск:
– На неделе величаю ее Станой в этой юдоли скорбей. А по воскресеньям именую Марией Магдалиной.
Его жена, склонившаяся над жестяной миской, кивнула, когда он сказал «Стана». Было это в пятницу.
Старуха села в постели и проскрипела:
– Ворону они голову отрубили, но он им все равно глаза выцарапает. Всем своим мучителям мертвый ворон глаза выцарапает. Будь они прокляты.
Она перекрестилась.
Партизаны на ночной церковной службе в сарае: один преклонил колени под защитой расшитой золотом епитрахили, показывая подметки ботинок, изношенные от вечного бегства по горам. Его голову скрывала сень благословляющих рук. А еще двое у двери, они стояли, держа автоматы наготове, однако благочестиво обнажив головы. Они все казались на одно лицо, словно казненные.
Я больше не бегаю по камере туда-сюда, а в напряжении, готовясь вскочить в любой момент, сижу на краешке койки.
Детство реки… Так иногда называют неумолчное журчание воды, текущей по водосбору.
– Все в твоей будущей жизни определяет воспитание, полученное в детстве.
Об этом Аннемари прочитала мне лекцию на речном островке. Туда мы тайно ускользнули, чтобы побыть наедине, когда она навестила меня в Дялу на выходных.
– От него не убежать. Оно все равно тебя выдаст. Никакая маска тебя не защитит. Знаешь, почему этот пожилой студент с толстыми губами снова и снова тащил меня танцевать, хотя я уже с ног от усталости валилась?
– Потому что ты ему понравилась. Кстати, его фамилия Позя. А фамилия его друга – Бута. Оба из рабочих.
Деревенская молодежь собралась на танцы, румыны и венгры отдельно, каждый под собственным каштаном, возле своей церкви: у православной под пиликанье скрипки, у реформатской под уханье гармошки. Мы, хотя и учились в румынском университете, напросились к венграм. «Какие же у девиц чудные красные сапоги, – заметил Позя. – А когда они начинают кружиться в чардаше, юбки у них задираются, и видно все до пупа!» Но ни одна венгерка не стала танцевать с чужаками: «Мы не понимаем, чего вы хотите. Мы не говорим по-румынски».
– Ну, вот, ты же сам сказал: «Из рабочих»! – воскликнула Аннемари, повернулась ко мне, оперлась на локоть и согнула ноги. Коленями она задела мое бедро.
– Мы с ним получили одинаковое воспитание, это сразу заметно. Рыбак рыбака видит издалека.
На ее коже поблескивали песчинки.