– Как же так? – убитым голосом спрашиваю я. – Ведь товарищ Брайтенштайн – еврей, а значит, вне всяких подозрений.
– Это ты так думаешь! Кстати, он еврей только наполовину. Троцкий был чистокровным евреем и вдвойне предателем.
Он гремит ключами, зевает, не прикрывая рот и показывая золотые коронки.
– Дальше: Энрик Тухель? А, ну, выкладывай все, что ты знаешь об этом обманщике, который нарисовал у себя на галстуке немецкие самолеты.
– Участник рабочего движения, начинал в Банате. Родом из Решица, из горного края. Сражался в Испании.
Этот Энрик Тухель, с точки зрения капитана, заслуживает трех пощечин. Как близко он ко мне подходит! От его резкого одеколона першит в горле и слезятся глаза. А как противно прикосновение его липких пальцев. Поэтому я стараюсь больше оплеух не заслужить и вести себя хорошо.
– Вы только послушайте! Сражался в Испании! Когда они вернулись, король Кароль II со своей шлюхой Магдой Лупеску встречал их на королевском частном вокзале в Бухаресте с большой помпой.
– Это других встречали, франкистов. Бойцов коммунистического фронта королевская Сигуранца сняла с поезда и бросила в тюрьму Дофтана.
– Ты и это знаешь. Ты много знаешь. Но меня тебе поучать не стоит. Мы знаем все. И с каждым днем знаем все больше и больше. Дальше! Нас интересует Энрик и его контрреволюционные происки, вот что!
– Господин Энрик – соратник господина Брайтенхофера. – Я намеренно называю их не «товарищами», а «господами», чтобы избежать его прикосновений. – И выдающийся идеолог. Для литературы немецкого национального меньшинства он является чем-то вроде Жданова. Все наши литераторы признают марксистскую неподкупность господина Тухеля. Он главный редактор журнала «Новая литература».
Гэбэшник поднимает руку, но потом зевает и забывает, что хотел сделать. Отходит от меня и тяжело опускается на стул за письменным столом, проводит рукой по темным волосам, зачесанным назад и напомаженным бриллиантином. На столе перед ним лежат карандаши и шариковые ручки, несколько линеек и угольников, письменные принадлежности, расположенные в строгом порядке. Он принимается быстро передвигать их туда-сюда, складывая из них новую геометрическую фигуру.
– Все эти твои литераторы – отъявленные реакционеры. За государственный счет пописывают книжонки с двойным дном. Да и этот мерзавец Энрик ведет двойную бухгалтерию.
Об этом я ничего не знаю.
Когда летом тысяча девятьсот пятьдесят шестого года мне присудили премию, товарищ Энрик Тухель вызвал меня к себе, а он был одним из членов жюри. В его кабинете висела фотографическая копия гигантского полотна Пикассо «Герника». Каждого, кто входил в его кабинет, будь то дамы, или уборщицы, или трубочисты, не говоря уже о партийных функционерах, товарищ Тухель приветствовал вопросом: «Кампесино[94], а ты не сражался в составе Интербригады в Испании?» И тут же отвечал сам себе: «Нет, нет, такому, как вы, в Испании делать нечего. Вы и вам подобные холодноваты для такого предприятия. Чтобы сражаться с Франко, надо было пылать, как факел!» Он носил небесно-голубой галстук. Галстук действительно был расписан немецкими пикирующими бомбардировщиками, с легко узнаваемым крестом вермахта на борту. «Они нас прикончили! Уничтожали женщин и детей! Легион “Кондор”[95] в апреле тридцать седьмого года на бреющем полете расстреливал мирное население из пулеметов!» Из хвостов ярких бомбардировщиков вырывались облака дыма и остроконечное пламя. «Это мои внуки нарисовали. Вот так и весь гитлеровский рейх сгинул в дыму и пламени».
После вводного вопроса: «А вы не воевали в Испании? Нет, нет, ты слишком для этого молод», – он открыл мне, что мой рассказ заслуживал большего, нежели утешительный приз. Члены жюри якобы прочитали его два раза. Но ему-де пришлось наложить вето по идеологическим соображениям. В рассказе отсутствует классовая борьба. «Саксонская буржуазия – этот класс махровых реакционеров – слишком легко отделалась в вашем рассказе. И знаете почему? Потому что в вашем рассказе этих буржуа вообще нет. Но на самом-то деле они же не отсиживаются в мышиных норах. Старые нацисты и гитлеровцы наверняка что-то замышляют против нового режима. Если вам ничего не приходит в голову, могу подбросить сюжетный ход: хорошенький маленький поджог. Не стоит сразу взрывать фогарашскую динамитную фабрику, это было бы бедствие вроде Герники, жаль было бы несчастных! А вот, скажем, маленький пожар в новом, только что построенном Доме культуры – это начинающему писателю-соцреалисту куда как подойдет. Но только вы это включите в рассказ, и тогда мы его напечатаем».
Мы подошли к огромной ужасающей картине, и он показал мне, какое пламя лучше избрать для рассказа. «Пусть не полыхает, а так, немножко колеблется. Пусть господа эксплуататоры посидят за поджог пару годков в тюрьме. Опять же и педагогический смысл в этом есть, им же пойдет на благо, глядишь, и перевоспитаются».