Товарищ Тухель велел секретарше принести кофе со взбитыми сливками. «А вам, юный кампесино, кофе пить пока рано, вы еще слишком молоды. А сливки молодым людям вредны. Сгущают кровь. Buenos dias, compañero»[96].
– Подпиши, – приказывает офицер.
Кроме указания на время: «Начат в одиннадцать тридцать пять, завершен в три сорок пять», – на листе ничего нет. Как приказано, я подписываю у нижнего края, приведя требуемую формулу: «Никем не принуждаемый, я сообщил правду и только правду». Чтобы придать этому высказыванию смысл, я перечеркиваю пустую страницу.
«Если уж они столь беспощадно судят своих собственных руководящих деятелей, на что же рассчитывать нам? Нам грозит верная смерть».
–
– Будешь жить как миленький, куда ты денешься. Только когда мы тебя выжмем, как лимон, сможешь сыграть в ящик. Вы же, саксонцы, вешаетесь. Я тебе лично веревку намылю.
Он хлопает в ладоши.
В течение трех ночей испытания повторяются вплоть до последней детали. Вот только особо достается беспартийным!
Капитан как только ни издевается над городским пастором Конрадом Мёкелем, какие только ругательства на него ни обрушивает: он-де и фанатик, и шарлатан, и лицемер, мистик и отравитель душ, соблазнитель, подталкивающий молодежь к национализму. Чтобы получить какую-то информацию об этом священнослужителе, офицер три ночи гоняет меня по колючим зарослям каверзных и коварных вопросов. «Все христиане – коммунисты», – раз за разом твержу я известную банальность. Но из нее много сведений не выудишь. Ключами он барабанит меня по голове, дубя кожу.
В конце концов, он не выдерживает и орет:
– Со студенческим кружком все ясно. Мы все знаем. Но сопутствующие обстоятельства нам еще предстоит узнать. Вот это будет процесс, мама моя! Перед судом предстанут все твои триста студентов. Парни в кандалах, девицы в наручниках. Вот посмотри, список, составленный на кириллице твоим Нотгером, который из всего любит делать тайну. Даже ваш заспанный Господь Бог на небесах проснется и удивится. А американский президент от страха утопит все атомные бомбы в море.
А потом с ухмылкой кладет передо мной врачебное заключение, выданное доктором Шейтаном: «Умственно и психически здоров».
Железные врата захлопываются.
Они так меня терзают, что мне чудятся пронзительные возгласы пылающих ангелов. Они ни на минуту не оставляют меня в покое. Я сижу в дальнем углу камеры на туалетном ведре и наблюдаю возню в переполненной крысоловке, которая разворачивается у меня в голове. Тесное пространство кишит крысиными тельцами, крысиные шеи истекают кровью в капканах, пока нижняя часть тельца, танцуя, уходит восвояси.
Даже субботним вечером они вытаскивают меня из-под душа. Я стою под струями и спустя недели допросов, града ударов и ливня обвинений впервые ощущаю смутное чувство удовлетворения. У меня возникает иллюзия, будто в клетке из водяных струй я в безопасности. Теплая влага стекает у меня по голове, егерь массирует судорожно напряженные мышцы шеи. Внезапно дверь распахивается, клубы пара пронзает голос: «Лицом ко мне!» Голые и мокрые, мы становимся по стойке «смирно», обратив взорам вошедшего наши лица и срамные места. С влажными, колючими волосами, кое-как одевшись, в скользких очках на распухшем лице, я влачусь за солдатом куда-то вверх: одиннадцать ступеней туда, одиннадцать сюда. Я поднимаюсь и опускаюсь по ним словно в бреду. Мои ноги сами находят этот проклятый путь.
Меня утаскивают на допрос ночью. Когда дежурный, шаркая, обходит камеры и покрикивает сквозь глазок: «Погасить свет!», – который никто не может погасить, я ложусь на койку и вытягиваю руки вдоль кромки попоны, как положено. Я каждый миг готовлюсь вскочить и мысленно сосредоточиваюсь на одном: они придут, не засыпай, они придут за тобой! Не спи! Думай только об одном: они за тобой придут! Класть на глаза носовой платок для защиты от света они мне запретили. Лихорадочно-яркое сияние ни на мгновение не ослабевает под моими веками, мне не удается превратить мерцание зарешеченной лампочки во тьму. Едва на меня наваливается свинцовый сон, как они уже здесь, мою темницу оглашает грохот запоров и топот сапог. «
После перерыва в несколько бесконечных дней они снова вызвали меня на допрос: это случилось в конце января. Не к моему майору, а к бестелесному язвительному голосу, скрытому за стеной белого света. Голос этот принадлежал капитану с длинным, словно непрерывно что-то вынюхивающим носом. После того как доктор Шейтан выдал вердикт о моей вменяемости, мои дознаватели более не сдерживаются.