Мы ватагой устремились в сортир. Фиолетовые реки хлынули в раковины. Мы скребли чернильницы, намывали: каждому полагается на неделю кусочек желтовато-клейкого, вонючего мыла. В нашем воображении пылала гусарская жжёнка. Потом мы терпеливо свели с рук синие подтёки: хлорки сколько угодно в сортирном ведре. И с молчаливой решимостью ринулись в класс. Швабра накрест заклинила дверь, наивысоченную из всех виденных мной. Когда мы всем взводом утюжили Витьку Устинова, заподозренного в воровстве, а поддать — хоть раз поддать — обязан каждый, дверь не сумели взломать дежурный офицер и двое сержантов. Ещё бы, эти узкие высоченные створки устояли со времён Александра III! Ей-ей, они заслуживают почтения, коли выдерживают такое обращение, как наше. В тот раз мы смылись по газовой трубе — по стене снаружи. И, когда ножка стула обломилась, дежурному офицеру и сержантам достался лишь Витька, заплывший кровью и отёчно-толстый от побоев. Сержанты отнесли его в санчасть. Расследований и наказаний не последовало. Витька свой среди нас, того «правежа» вроде и не было: училищным законом воспрещёно поминать прошлое, коли исчерпан повод.
Юрий Власов
Мишка вскочил на кафедру. Прямо передо мной елозили бульдожьи носки яловых сапог. Со всех сторон налегали горячие плечи и руки. Сколько ж маленьких чернильниц!
Водки досталось по глотку, но она обожгла и высинила губы и языки на несколько дней. Так что разговаривать с нами, не испытывая жгучего любопытства, не могли даже самые сонные и безразличные души в офицерских мундирах.
Мы ещё пучили глаза, утратив способность дышать, а Мишка уже неверным фальцетом от того же горлового продёра дочитывал «Юнкерскую молитву»:
И тут Мишель поступил опрометчиво. Он швырнул в угол чернильницу, а за ним и мы, будучи в запале и обязательности товарищества.
Дело было за мной. Я приказал Павлу Занегину, как дежурному по классу, собрать черепки до ничтожнейшей крошки. Без улик!
И мы поклялись молчать.
Восемнадцать чёрных горбатых парт и в каждой — траурная дыра вместо чернильницы. И ещё замытый, выскобленный, но всё равно синюшный угол класса у двери. Это было таинственно и непостижимо! И настолько, что нас не посмели заподозрить. Капитан Донецкий ограничился лишь внушением наряду:
— Посторонним запрещёно появляться в расположении роты! Следует оберегать казённое имущество.
К 9 ноября чернильниц не оказалось: по случаю праздника нежилые помещёния были опечатаны, а попытка призвать хранителя драгоценной чернильной утвари закончилась конфузом: старшина Самойлов пребывал в прострации и уразуметь, что есть такое ключи, наотрез отказывался (он замещал больного Лопатина).
9 ноября мы не вывели ни одной буквы! Сладостное безделие! Блаженное созерцание беспомощности учителей! Чёрная зависть других классов.
— Я, может, и пьяница, но не на службе, — повторял потом старшина, всем своим видом демонстрируя совершенную трезвость…
Поди, придерись! Традиции и закон!
И ещё Мишель — заядлый шахматист и второй после длинного Юрки «грамотей» (наравне с Лёнькой Наумовым). Диктанты и сочинения у него без ошибок (Божий дар, потому что ко всем правилам у него отвращение), а посему как сосед по парте ценится чрезвычайно. Бронтозавр преданно неразлучен с ним третий год…
