Такой поступок был не в наших обычаях. Я как старший «вицарь» сказал Ванюшке, что это никуда не годится, это не розыгрыш — это гадость. Впрочем, майор вскоре перешагнул всякие приличия…
От него завелась (по фамилии его между нами никто не называл) угроза-присказка:
— Я вам мозги в… вправлю!
От названия места, куда майор предполагал вправлять наши мозги, бросило бы в жар и бревно. Пуще других негодует Жорж Проскурин, по прозванию Котёл… Чести носить такое звучное добавление к имени он удостоился за непостижимую способность съедать в один присест 3–4 обеденных порции, без первого, разумеется. Эти порции ему оставляют в выходные дни те, кто уходит в увольнение. До чего ж он тогда становится круглым! Около часа после пиршества он лишь рыгает и отдувается, отпустив ремень намного вперёд.
На третий день «синей» власти нас прозвали «меринами». Мы сносили в училище и не этакие штучки, но от кого? От изрубленного осколками старшего лейтенанта Аргунова?! А наш математик майор Боков?! Что мы слышали — слышали, наверное, лишь партизанские землянки, которые уместнее было бы назвать могилами для живых: зимой ледяные — любой дым немец засечёт, весной, да и дождями летом, — в болотной воде, вычерпывай-не вычерпывай. А майор Боков с первого дня окружения в августе 1941 и до июля 1944 отвоевал в партизанах. И есть до сих пор толком не способен: язва на язве. В пылу негодования майор Боков неуправляем и, с точки зрения постороннего, простить такое вообще невозможно. Однако мы его почитаем, если не все, то уж в беспрекословном послушании все, без исключения все. Гневлив бывает наших математик, слов нет, но отходчив и не злопамятен.
Наш «партизанский» майор…
Место кадрового офицера, если он не штабист, только на фронте. А «синий» майор? Где он околачивался? Где его знаки отличия? Голый надутый китель. По данному случаю Иоанн заметил: «Откормленный лентяй».
И вообще, что за повадки?
По грубости и громогласию голос майора схож с зыковским.
Правда, у капитана Зыкова он звероподобнее, хотя сам капитан в основном отмалчивается, больше слушает. Даже Миссис Морли за многие годы научился соблюдать или, во всяком случае, не вмешиваться в отношения, определяемые нашим братством. Так что в сравнении с «синим» майором даже он смахивает на ангела. И потом Миссис Морли уж не столь беспросветно придирчив. И на него снисходят минуты светлой терпимости. Что и толковать, притёрлись за годы. А «синий» майор и не пытался понять нас. И весь он такой приземисто-мясистый, представлялось, будто не он на лошади, а она каталась на нём все годы службы, и от того он как бы разъехавшийся, расплющенный, что ли…
И потом — язык! Это даже не казарма… Мы, самой собой, не блещём изысканностью речи, но этот коновод явно путал класс с манежем или конюшней. Коробили не только его выражения, но и сам язык. Он ставил ударения произвольно. В слове «фундамент» сносил его на последнюю гласную (фундамéнт)
