Множество слов этот Бирон вообще не одолевал, а в одном — «молодёжь» — он, как и майор Басманов, делал ударение на первом слоге (мόлодежь) повторяя в этом большинство докладчиков, а они, как известно, подражают Сталину. И сколько же слов майор ухитрялся выговаривать просто невнятно и с каким-то «гыханьем» вместо твёрдого русского «г»!
Тогда мы впервые задумались, что же такое механизм выслуги? Ведь вот выслужился коновод в старшие офицеры…
Через неделю «эскадрон» дошёл до кондиции. Никто не произносил зажигательные или подстрекательские речи и не взывал к сопротивлению, но неизбежность заговора, не оставляла сомнения. Наказания сыпались: «эскадрон» зарабатывал их честно. Наоборот, даже бесчестным казалось не иметь их. Руготня «синего» майора с каждым днём всё более начинала походить на бешенство. Он не мог подчинить нас, а мы — согласиться на подобное подчинение.
Ничто в целом свете не могло примирить нас.
10 апреля минут за сорок до начала вечерней самоподготовки Алёшка Берсеньев подошёл к классной доске и взял мел. Я заметил и время, и Алёшку, потому что в моих обязанностях следить за порядком и, следовательно, — чистотой доски перед уроком. Через десять минут не только меня, но и весь класс поразило оцепенение. Под мелом рождалось монументальное произведение: коняга во всю доску! Перед звонком коняга была экипирована по всем статьям: сбруя, перемётные сумки, седло. Но морда! Коняга ухмылялась дурной улыбкой нашего нового офицера-воспитателя. Более того, она карикатурно напоминала самого майора! Это ли не триумф! За несколько минут до звонка вся рота успела оценить Алёшкин шедевр. Автор, давая пояснения, почему-то называл конягу «мерином». Впрочем, автору виднее. Однако с той минуты это название стало почти официальным и для «синего» майора, заменив и звание, и кличку «Синий» и освободив нас от позорной юдоли числиться в «меринах».
— Аллюр три креста! — вломился с воплем Бронтозавр, что означало приближение майора к классу. Защёлкали крышки парт.
Разве я посмел бы взяться за тряпку? Я скомандовал:
— Встать! Смирно! Товарищ майор, на вечерней самоподготовке присутствуют 30 человек. Двое в наряде, один в санчасти…
И тут мне почудилось, будто меловая коняга лягнула майора. Этим ударом в дверь сапогом насладилась вся рота!
Майор исчез.
Зловещая тишина караулила коридор, лестницу, канцелярию, Лишь снедаемые любопытством посланцы других взводов, отпросясь якобы по нужде, заглядывали в дверь и, сражённые тишиной, одиночеством кафедры и нашими лицами, безмолвно исчезали. Сама правда взирала тридцатью парами глаз. Ничто не могло разъединить нас! Взвод готовился к обряду пострижения в монахи, к сожжению за приверженность вере, к кандалам и великим страданиям! Дух Аввакума[29] вёл под уздцы меловую конягу. Мученики-иконоборцы брели за ней в огонь.
Через четверть часа створка двери тронулась и на пороге появился Жмурик. В тот день он дежурил по училищу. Нестареющий, прямой и, как наш Суров, скорый на шаг, он оставался всё тем же от крючка до последней пуговицы на кителе: приказ, воля, исполнительность и безразличие к себе. Повязка с шифром дежурного не висела скручено у локтя, как часто у офицеров из бывших штатских, пусть даже боевых. Облегающая красная перевязь на предплечье — веление подчиняться и отдавать долг уставам и традициям.
Я скомандовал:
— Встать! Смирно!..
Жмурик жестом предупредил меня, отдав, однако, честь. Выцедил, не меняя выражения:
— Давно не беседовали.
Пламя ламп растапливалось в лаковом изгибе козырька, золоте погон и оправе пенсне. Я отступил и вытянулся. Он занял моё место напротив доски. Не сомневаюсь: Жмурик сразу же оценил творение Алёшки.
Майор с тряпкой рванулся к доске. Жмурик осадил его:
— Подождите!
Мне даже почудилось, будто Жмурик посмеивается, не раздвигая губ. Вникнув в тонкости, Жмурик обратил наше внимание на неточности в экипировке строевой лошади. Он мелом показал их. Щёки майора тряслись от негодования. Мне отроду не доводилось слышать столь шумное дыхание вне беговой дорожки.
Жмурик извлёк носовой платок — запах его одеколона знаком нам с детства — и вытер руки. Кайзер с шумом втягивал почти родной дух.
Мы злорадно молчали, приготовляясь к искусам дознания. Однако Жмурику спрашивать было незачем.
— Приступить к занятиям! — приказал он.
— Вольно! Садись! — скомандовал я, нарушая порядок подчинения.
— Разрешите сесть? — я вытянулся перед Жмуриком.
Я снова нарушил порядок. Надлежало обратиться к майору, а тот, спросив подполковника, передал бы мне команду.
— Садитесь, — сказал Жмурик, — но в будущем не нарушайте устава. Обращайтесь, как положено. Повторится — взыщу!
— Слушаюсь!
— Берсеньев, марш за мной! — Жмурик помнил таланты Алёшки в рисовании.
Майор не подавал команды, а дежурный по училищу и старший по званию уходил. Я в нарушение субординации вскочил и скомандовал:
— Встать! Смирно!
Жмурик метнул на меня взгляд, нам показалось, сочувственный.
