Мы держали равнение на каждый шаг нашего бывшего ротного. За ним с нарочито ухарским видом топал Алёшка. Возле майора он вызывающе, нисколько не скрываясь, подмигнул нам.
Что это, оплошность, — не приказать стереть конягу? Мы не спускали глаз с подполковника. Старый кадет не по присвоенному нами самозванно именованию, а по праву выпускника Третьего московского императора Александра II кадетского корпуса, Жмурик не смел даже допустить попытки раскола нашего единства. Он чтил уставы, но ещё выше — традиции (обычаи) товарищества.
Мне всегда доставляло удовольствие глядеть на подполковника Лосева: корсетно-прямой, элегантно-затянутый и ловкий, высокий в шаге. Уже в дверях Жмурик остановился, повернулся к нам так, что от неожиданности Алёшка наскочил на него, и отчеканил:
Арнольд Шварценеггер приехал в Москву специально, чтобы пообщаться со своим кумиром Юрием Власовым.
— О случившемся я обязан донести рапортом начальнику училища! Вольно! Садитесь!
И откинул седоватую голову.
— Вольно! Садись! — повторил я.
Алёшка со скукой поглядывал на дверь, но мы-то знали, чего ему это стоит. Начальнику училища докладывали в исключительных случаях (прозвище начальника училища — Кризис). Следовательно, майор дал делу подобный оборот! Ну, Мерин, держись! В шпоры его!
Впрочем, сам Жмурик на сей счёт не сентиментален. Заслужил наказание — изволь, плати по счёту, каков бы ни оказался!
От роптаний на взыскание или попыток увильнуть Жмурик отвадил нас ещё в 4-й роте. В таком случае он не только удваивал наказание, но и предавал публичному осмеянию: «Спорол бы погоны! По недоразумению претендуете на право слыть мужчиной! Марш с моих глаз!»
Прежде начальником училища являлся генерал-майор Дьяконов. Он не оставил по себе ни доброй, ни худой памяти. Его сменил славнейший гвардии генерал-майор М. Н. Смирнов, кавалер множества боевых орденов. Он командовал 6-й гвардейской воздушно-десантной дивизией, которая особенно отличилась при преодолении Днепра[30]. Генерал страдал туберкулёзом, одышкой, булькующе кашлял, мучительно задыхаясь. При этом вся грудь ходила ходуном, даже позвякивали ордена. Он был из самых захудалых крестьян. Как-то рассказал нам о детстве: «Бежишь в школу, а холод. Уже снежит. А ну-ка босиком. Пробежишь и на ноги пописаешь, чтобы хоть как-то обогреть, а то совсем синюшные и застылые. Мороз покруче — лапти и сверху портянки, всё верёвкой наискосок и перетянешь, а один чёрт: промерзает, коли за десять или тем более пятнадцать градусов. Так мы учились, дорогие мои суворовцы…»
Учебной частью заведовал полковник Филимонов. Шпоры «звяк-звяк»… Всегда осанисто прямой…
Справедливости ради, Дьяконов тоже не был обижен орденами, но нигде, ни в одной книге мы не встречали его имени, а генерал Смирнов назывался в книге «От Волги до Днепра», изданной Военным издательством в Москве, храбрым из храбрых…
Да и десантники — ребята хоть куда. Немцы их боялись. В десантники брали рослых, выносливых, готовили по особой программе. Дрались они беспощадно…
Позже я прочитал у маршала Чуйкова Василия Ивановича, как они дрались в Сталинграде. Он приводит в пример 37-й дивизию генерала Жолудева:
«Не могу не сказать несколько слов о прибывших гвардейцах. Это была, действительно, гвардия. Люди все молодые, рослые, здоровые, многие из них были в форме десантников, с кинжалами и финками на поясах. Дрались они, как львы. При ударе штыком перебрасывали немцев через себя, как мешки с соломой. Штурмовали группами. Ворвавшись в дома и подвалы, они пускали в ход кинжалы и финки. Отступления не знали, в окружении дрались до последних сил и умирали с песнями и возгласами: “За Родину, за Сталина, не уйдём и не сдадимся!”»[31]
Они истребили множество немцев, но и сами почти все погибли, оставив по себе славную память.
Эти уроды со свастикой загубили мужской цвет России в целом поколении. Немецкую Россию им подавай с русскими в упряжи вместо скотов… А хрена горького не захотели!..
Так что генерал Смирнова водил в бой советскую гвардию да к тому из десантников. Сила могучая!
Жибо стрев динпис гра!
Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!
Дас ист китч — как говорит Кайзер.
Все швабры к бою! Мерин заступает в наряд! Шваброй — заряжай!..
Да здравствует волынка!
А погоны с нас, действительно, спарывают. На неделю, две. Самое позорное наказание…
Мы — в кальсонах, каждый у спинки своей койки. Мерин, сметая сапоги, выставленные как положено один возле другого справа от табуретки, предается «физиогномии», как называет это Мишка Крекшин, то есть определяет по лицам, кто «заряжал шваброй» дверь. В шпоры его, толстомясого!
Заходи — не бойся, выходи — не плачь.
