Швабра опять сваливается на него в двадцать четыре ноль-ноль — и мы снова без кальсон в нательных рубахах навытяжку. Глотай пыль, неси ранец, солдат! Гаснет свет после сеанса очень нервной «физиогномии». Орлов безвинно «отходит ко сну» с нарядом вне очереди, а все мы — с изрядной порцией глупейших назиданий.
В ноль часов двадцать минут нас услаждает мягкое прилипчивое шлёпанье — это опять лупит толстомясого швабра, тут же следует майорское кошачье шипенье с обрывками бранной неопределённости — он явно шипит сквозь зубы. Теперь в жертвах «физиогномии» я, как старший вице-сержант, покрывающий «закопёрщиков». Вперёд, братва! Пыль Европы у нас под ногами!
Таинственная сила продолжает увлекать Мерина в наш дортуар. Теперь он осторожен: сперва пихает дверь, дабы «стравить» заряд вхолостую, но мы-то зачем? Швабра закреплена по способу замедленного срабатывания. И она срабатывает — сомнений быть не может, ибо шлепок внятно мягок, а в шипенье явственно угадывается мат, хотя и весьма невнятно…
Взнуздать Мерина! Презрение навозным замашкам!
Ноль часов сорок пять минут — запас швабр исчерпан, на Мерина обрушивается сапог Бронтозавра. Мы снова в нательных рубахах без кальсон. Мы знакомимся со всем богатством русского нецензурного фольклора в его, так сказать, кавалерийско-конюшенном приложении. В итоге, к наказанию присуждается весь взвод.
Взнуздать его, братва! Назад — в конюшню! В клячи его!
В час ночи мы слышим топот под дверью. В час двадцать опять топот под дверью: дверь по-прежнему недвижима. В час тридцать опять этот знакомый топот и после уже глубокая, ненарушаемая тишина. Ага, не всякая «щекотка» доставляет удовольствие…
Победа!
«Нет крепчей крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падшей пред Высочайшим троном Ея Императорского Величества кровопролитным штурмом! Нижайше поздравляю Вашу светлость!..»[32]
Утром после побудки на Бронтозавра навешивают самое большое наказание: два месяца неувольнения. И это весной, в последние недели нашего братства! Его огромный «гд» (наше название яловых сапог; эти сапоги лучшей выделки, нежели кирзовые, и заметно мягче, но тоже солдатского вида) с ночи трофеем в ротной канцелярии. Бронтозавр фасонно занимает место в строю для следования на зарядку без сапога, но с портянкой под мышкой. Вот он, один из злостных «закопёрщиков»! Бронтозавру обещано объяснение у командира роты. Это уже похуже…
На гарнизонную гауптвахту остриженного наголо Алёшку Берсеньева увел старшина Лопатин, внезапно проявивший сочувствие к личности арестованного. Это настолько непохоже на бравого каптенармуса, что по всем этажам летит приказ: впредь до явных посягательств на наши права шкоду Лопатину не чинить.
Спустя неделю Мерин подал рапорт о переводе. Сплетничали, будто генерал Смирнов предложил Мерину его подать. Нас генерал не покарал. А и в самом деле, в чём мы виноваты, коли наш класс перепутали с конюшней и прислали невежду-конюха в воспитатели…
Мы спели на ночь куплеты «Прощай, Мерин!» — сочинение Платоши Муравьёва, спели опять-таки на мотив «Синего платочка». Всё верно: живи и жить давай другим, но только не за счёт других! Будь здоров, великий коннетабль!
Почем фиалки, Миссис Морли?!
19 апреля на утреннее построение явился гвардии капитан Суров:
— Приказом по училищу я возвращён командиром вашего взвода. Знаю, без меня вы допустили грубейшие нарушения. Все наказания оставляю в силе. А теперь — здравствуйте!
Безукоризненным равнением, преданностью лиц и необыкновенной резвостью лая: —Здравия желаем, товарищ гвардии капитан! — приветствовали мы своего капитана.
Молодое энергичное лицо, шрам на щеке (как я завидую нашему Сурову — этот шрам. Что лучше украшает!), белые прямые виски, поэтому глаза и кажутся непривычно живыми. Они и в самом деле живые, яркие.
Наш капитан!
— Я полагал, что привил вам понятие о воинской дисциплине. Я ждал самоотверженности и преданности долгу. Вы вели себя, как мальчишки. Мне стыдно!..
Наш капитан!
