– В первый же день, на вокзале, нами были пойманы председатели Курской и Воронежской губернских ЧК – Озембловский с Кацем. Обоих мы вздернули на пристанционных фонарях. Через день попался бывший начальник Белгородской милиции – Саенко. Палач и мясник. Его мы вздернули вместе с боевой подругой, бывшей гимназисткой и такой же сволочью, как он сам. Их качало ветром на тополевой аллее, между Преображенским храмом и станционным водяным баком. У этого самого Саенко, нам известно, есть родной брат, сейчас скрывается в Киеве, но и его мы со временем достанем.
Гаранин напрягся: «А этот тип, должно быть, из контрразведки. Может оказаться ценнейшим кадром. Давай, развяжи свою кровожадную память, чего там у тебя еще вспомнится».
Офицер, самозабвенно глядя в одну точку, размышлял дальше:
– Уж мы-то, когда вернемся в Петроград, их телами накормим не только птиц, но и всех зверей земных, всю пучину морскую. Всех переведем, всех, кто революцией этой запятнан, от Троцкого до самой милой гимназистки с ангельским личиком.
– А кто же, извиняюсь, за вашей милостью будет клозеты чистить? Неужели сами научитесь? – любезно осведомился Гаранин.
– Научимся, еще как научимся. На чистке этих авгиевых конюшен как раз и набьем руку, – не почувствовал укола офицер, продолжая думать о своем.
Гаранин понял, что минутка ностальгии у офицера закончилась, полезности от него больше не добьешься, и отвернулся к стене.
Ему вспомнилось, как одна невиновная женщина едва не пострадала из-за него.
…Гаранина обрядили в ветхие одежды, в виде беспечного бродяги отправили в тыл врага. Кружным путем он долго скитался по дорогам, пока, наконец, забрел в нужное ему селение. Он изображал бывшего фронтовика, полусумасшедшего странника в тараканьего цвета мешковине, натянутой на голое тело. Бывший цирковой артист, а теперь тоже чекист, выдал ему своего дрессированного ворона, показал незамысловатую мелодию на деревянной флейте. Гаранин быстро освоил ее, ворон поверил в его музыку и «танцевал» по его указке – ходил по кругу, выписывал петли и восьмерки, по-журавлиному тянул лапы, хлопая крыльями, кувыркался в воздухе.
Он ночевал в зарослях черемухи, за бакалейной лавкой, а с рассветом выходил на майдан, слонялся меж папертью и домом купца Стахова, где помещался белогвардейский штаб, просил милостыню, иногда заводил свою игру с флейтой и вороном. Офицеры выходили покурить на порожки, с интересом любовались за убогим человеком и его птицей, смеялись:
– Гамельнский крысолов.
– Как бы на его игру грызуны не сбежались.
– Богата земля русская убогими…
В перекурах офицеры роняли обрывки нужных Гаранину фраз, по ним удавалось сплести кое-какие, не особо важные сведения. Ему не подавали денег, только набожные хуторяне «баловали» горбушкой. Он садился под вечер у колодца в проулке, отщипывал крохи хлебного мякиша, бросал птице, и она ловила их на лету. Гаранин крутил ручку деревянного ворота, вынимал из-под земли ведро воды, пил сам и поил из ладони ворона.
На третий день он стал вызывать подозрения, а может, просто офицеры заскучали. Гаранин заметил, как один из них подозвал казачьего урядника, что сидел в теньке без дела, и о чем-то его попросил. Урядник заметно ухмыльнулся, видно, и ему надоела однообразная игра «юродивого».
Гаранин видел, как крадется к нему урядник и размышлял: «Оставаться дурачком до последнего или выдать божью прозорливость? Показать, что у меня глаза на затылке».
Он все же побоялся выдать себя, продолжал играть, слепой и невинный к опасности. Нагайка жиганула его через худую мешковину, Гаранин истошно и почти не наигранно заверещал, стал кувыркаться в майданной пыли.
Тут, как и в румынских Карпатах, ему попалась женщина:
– Чего издеваешься? Не видишь – благоумный ведь!
Она указала на его зеленые штаны:
– Одежа на нем трошки военная – значит, солдатик контуженный или беспамятный.
Потом нагнулась над «юродивым», вытерла подолом юбки пену с его губ:
– Пошли со мной, родимец. Дам тебе молока кружку.
Урядник играл хвостом нагайки и нахальными глазами:
– Забирай этого приблажного, пока обоим не всыпал.
Гаранин погнался за ускакавшим в сторону, испуганно каркавшим вороном, подхватил его на руки. Флейту его поднял урядник, брезгливо отер о рукав и засунув нагайку за пояс, сыграл нехитрую пастушескую мелодию, не забытую с детства.
– Эй ты, дурак, – позвал он Гаранина, – иди, забирай, а то промысел твой встанет.
И урядник протянул ему дудку. «Юродивый», все еще тихонько скулящий, с опаской приблизился к казаку, торопливо выхватил свою вещь, урядник в тот же момент успел угрожающе топнуть. Гаранин шарахнулся в сторону, не удержался на ногах, снова закувыркался в пыли. С порожков, где курили офицеры, сыпануло дружным смехом. Урядник уходил на прежнее место, в уютную тень, довольный собою. Гаранин следовал за позвавшей его женщиной, довольный не меньше урядника: «Поверили. Выходит, славно я отыграл».
Казачка привела его к себе во двор, бросила охапку соломы под камышовый навес, сверху укрыла дерюгой, без излишней жалости проговорила:
