– Ночуй туточки, божий человек, а то в кущах уже знобко.
Он осушил поданную кружку, заел молоко свежей краюхой. Ворону казачка насыпала горсть проса и поставила обломок глиняного горшка, колотое донце, наполненное водой. Птица поклевала круглых зерен, напилась, полезла к Гаранину под дерюжку и там довольно заворчала.
Ранним утром казачка прислонила метлу к двери куреня, запрягла дымчатого вола в арбу, уехала в поле. День повернул к закату, хотя солнце не упало в самый край горизонта, за воротами послышался мягкий, искупанный в колесной мази колесный скрип. Казачка завела во двор арбу, груженную желтыми снопами, притворила ворота и стала таскать снопы к гумну.
Гаранина надолго не хватило: он усадил ворона на поперечную балясину под навесом, обхватив хлебный крестец потолще, подделывая походку, захромал вслед за хозяйкой. Увидев его с ношей, она сердито запричитала:
– Ты чего удумал? А ну брось. Тебе не положено, ты божий человек.
«Юродивый» кривил заросшее щетиной, давно не мытое лицо, добавив в голос шепелявости, невнятно бормотал:
– Я помогу тебе, хозяйка. Ты мне по-доблому – и я тебе. Ты меня залеешь, я тебя тозе обизать не буду.
Она смягчила голос:
– Куда ж ты, хроменький? Поберег бы себя…
Гаранин с досадой замечал: пока он сделает одну ходку к арбе, казачка успевает два, а то и три раза, но хромоты своей не отменял, шагу прибавить не стремился, чтобы не портить уже сформированной картины своих неторопливых движений.
Он забрал с арбы предпоследний сноп, она обогнала его с последним, опустила в настеленную копну, с шумом выдохнула:
– Ну, слава Богу, подкинул мне помощника, вдвоем быстрей управились.
Гаранин уложил свою ношу, обхлопал копну неловкими движениями, словно проверяя надежность уложенных снопов.
– Может, ты мне и бахчу будешь поливать? – задорно спросила она, почуяв в нем божьего посланника.
– Пойдем, пойдем, помогу, – охотно закивал Гаранин, все еще довольный своей удачной игрой.
Взяв ведра, она пошла через баз за плетень, к огородне, к зарослям кукурузы, он тащился сзади.
Августовский зной до конца не угас, плавал в раскаленном воздухе, из-под шапки волос катились по лицу его струи пота, казачка вытирала себе лоб и щеки хвостами алой косынки. Раскинулась впереди них бахча, заплетенная ползучими стеблями, отгороженная с двух сторон высокой кукурузой. В конце левады стояла изогнутая верба, позади нее, в сотне саженей, росла зеленая стена камыша, намекавшая о степной речке, тощей, почти пересохшей.
«Видать, оттуда буду воду ей носить, ох и нахромаюсь же я сегодня», – не без горечи успел подумать Гаранин. Они пересекли бахчу, и казачка свернула к вербе. В ее тени запахло сыростью, Гаранин разглядел у подножия дерева воду – круглый прудок, не больше двух саженей в диаметре. Со всех сторон его охватывала высокая не скошенная трава и только в одном месте на берегу прудка в землю были уложены две деревянные плахи. Хозяйка подошла туда, зачерпнула ведрами, обернулась к нему:
– Отсюда и будешь таскать.
Гаранин поставил пустые ведра на плахи, встал на них коленями, радостно стал плескать себе в лицо:
– Водицка, водицка! Как тут водицка?
От воды тянуло болотом, в ней плавала ряска, но Гаранин искренне радовался и за себя, и за «юродивого».
– Это у каждого такая копанка вырыта, – поясняла хозяйка, – речка близко, вода от земли рядом, чуть копнул – и вот она. Сегодня вычерпаем половину, а завтра к утру уже опять полная копанка наберется.
Она глядела на него с широкой улыбкой, даже умиление расплылось по ее лицу. Поставив ведра с водой рядом, казачка сдернула косынку, помахала на себя, с наслаждением закрыв глаза от легкого ветерка. Немного подумав, она сказала негромко, почти про себя:
– А чего уж там, ангельская душа – чего он поймет?
Гаранин провел руками по лицу, капли с его щек сыпались обратно в воду, он расслышал позади себя шорох одежды. Казачка вышла у него из-за спины, присела на деревянные плахи, опустив в копанку ноги до колен. Руки ее были по локоть черны от солнца, шея литая, бронзовая, волосы смоляные и тело плотное, сбитое работой, смуглое. Она плеснула себе горстями на грудь, сдержанно ухнула и, приподнявшись на руках, бултыхнулась в воду. Гаранина обдало брызгами, села и быстро впиталась роса из копанки на его мешковине и армейских запыленных штанах.
Казачка скрылась в воде по самый подбородок, задорно взвизгнула:
– Ох, благодать! Полезай, солдатик, такое добро тут.
Она глянула на него и чуть встрепенулась. Гаранин и сам понял, что на секунду утратил вид полоумного. Боясь быть рассекреченным такой быстрой переменой в своем взгляде, он вновь нацепил маску юродивого:
– Та не, та зацем, я вот умылься…
Она потянула на сторону уголок рта, то ли вновь поверив ему, то ли маскируя свое неверие. Гаранин подхватил набранные ею ведра, захромал к леваде.
