Утром казачка снова уехала на поля, вернулась так же – к вечеру. Он помогал ей со вчерашней неторопливостью, старательно подделывая свою неуклюжесть. Гаранин видел зародившуюся в казачке настороженность, подумывал о том, чтобы уйти сегодня же, в ночь, не дожидаясь завтрашнего утра. Но его останавливало свое скудное пребывание здесь, он почти не добыл никаких сведений, а возвращение с пустыми руками считал невозможным.
После разгрузки они сели под навесом, у его застеленного дерюгой обжитого угла. Казачка принесла арбуз, пощелкав пальцем по кожуре, поднесла его к уху, потом одним ударом разломила об столб. Арбуз внутри оказался бледно-розовым.
– Ты гляди, – удивилась хозяйка, рассматривая желтый завиток на его хвостике, – а ключка у него сухая, должен бы спелым быть…
Ворон, радостно гаркнув, спрыгнул со своего насеста, бойко подбирая с земли выплюнутые людьми коричневые арбузные семечки. Казачка побаловала птицу невкусной розовой мякотью, печально выдавила:
– Э-эх, жизня моя… такая ж пресная…
На бахчу в этот вечер она его не повела, взмахом позвала с собой в сад. Они собирали подпорченные яблоки – падалицу. Гаранин ползал на карачках, измочалил колени в траве и сырости подгнивших яблок, набирал полные горсти, часто просыпал собранное, демонстрируя свою неумелость. Она, кажется, вновь ему поверила или сделала вид:
– Не рви ты так душу, болезный. Тихонько, взял ведро в одну руку, а другой собираешь, вот так, вот так.
Он стал повторять за ней, шел от дерева к дереву, приподнялся чтоб размять затекшие ноги… в смородиновых зарослях мелькнул крест на маленькой деревянной гробничке. На этот раз Гаранин был начеку, воли удивлению или иному неожиданному чувству не дал, заметив, что она на него смотрит, задрожал нижней губой, повалился обратно на колени, стал часто креститься и класть земные поклоны. Казачка подошла к нему, опустилась на колени рядом, наложила широкий крест на чело, плечи и утробу, негромко вымолвила:
– Грехи мои тяжкие, молодость бесстыжая… Дите нежеланное, в утробе травленное…
«Юродивый» утробно заскулил, зашамкал невнятное, внутри него разговаривала осознанная, ненаигранная жалость Гаранина.
– Может, отмолишь грехи мои, божий странник, – с отчаянием попросила она.
Он продолжал утробно выть, словно не слышал ее.
– Кормить буду, одежонку теплую справлю, обшивать, обстирывать, к осени в хату пущу, на лавке в стряпке место тебе будет…
Гаранин не мог ничего вымолвить, в одной половине головы вертелось: «Дай знать ей как-то, пусть поселяет тебя, хороший кров и прикрытие – сможешь добыть информацию»; а с другого бока подступал к памяти розовый арбуз, и вкус в нем менялся с пресного на горький.
Он уснул этой ночью в раздумьях, так и не дав хозяйке своего ответа. Наутро к ней во двор пришла делегация с казачьим патрулем, несколькими почтенными стариками и хуторским атаманом во главе. Их привел сосед казачки, плешивый старик с хитрыми глазами завистника:
– Вот глядите, казаки! Поселила, стерва, к себе шаромыжника, вроде под дурачка он у нее старается, а я сквозь плетень-то поглядаю, совсем не то у него на роже написано. Он бывает сидит-сидит, вроде несмышленыша, а потом и проглянет у него на бровях думка. Мне через плетеник все видно.
– Чего ты брешешь, старый кобель! – встретила соседа хозяйка. – Чего ты глаза на чужом базу мозолишь?
– Видишь, атаман, как она нас встречает? Ей и хуторское начальство не под шапку. Мало тебя пороли, сука?
Атаман оборвал доносчика ловким взмахом, обернулся к хозяйке:
– Не порядок, Кузьминична. Время военное, а ты человека привечаешь неведомого. Кто? Откуда? Возьмешься за него поручиться?
Хозяйка вмиг остыла, растерялась даже:
– Да я и не знала, что нынче такое у нас под запретом… Гляжу – убогий, дай, думаю, возьму, откормлю малость…
– Ага: «В постелю с собой уложу», – передразнил ее сосед, снова выпрыгнувший из-за атамановой спины.
Казачка блеснула на него глазами, но атаман не дал ей слова, обернулся к доносчику:
– Отойди, Лука Палыч. Ты свое дело уже сотворил, дай нам теперь.
– Вот я и думаю, – подбодренная реакцией атамана, вновь продолжила она, – когда такое было, чтоб убогого обогреть за грех считалось? Позвала, две ночи у меня он пробыл только, не виноватая я…
Атаман внимательно рассмотрел Гаранина. Тот сидел, изображая на челе своем великий испуг и еще большее непонимание, из открытого рта его на подбородок текла слюна.
– Чего делать будем, господа старики? – обернулся атаман к пришедшей с ним делегации.
Коротко посовещались, атаман снова обратился к хозяйке:
– Жильца твоего, мы, значит, забираем. До выяснения.
И он коротко кивнул казачьему патрулю. «Юродивый» успел подхватить с шестка на указательный палец свою дрессированную птицу. Его отвели в холодную, продержали там сутки, допрашивать не пытались. Он страдал от жажды, копал в сырой земле ямки, отыскивал там редких червей, ковырял глинобитную стену, находил в трухлявом дереве белых короедов и всю эту добычу скармливал ворону.
На рассвете его отпустили на все четыре стороны.
