– Надеюсь на вас, поручик.
Короткий перерыв, за который солдаты глядели на внезапно появившегося Гаранина с благодарностью, закончился. Опять полетели команды, фельдфебельские свистки, загудела земля под ногами войска.
Гаранин повернул лошадь к городу, на маневры он не смотрел, но боковым зрением вел всегдашнее наблюдение по периметру. Он заметил, как от эскадрона отделилась одна фигура, и «внутренним ухом» почуял в ней Сабурова. Конная фигура приближалась, Гаранин по-прежнему не оборачивал к ней головы.
– Я вижу вас, поручик, не думайте, что я вас не вижу, – прокричал Сабуров без всякого приветствия.
– И я вас вижу, ротмистр! – наконец обернул к нему Гаранин свое невозмутимое лицо.
– А если видите, так отчего не здороваетесь? До сих пор злитесь за вчерашнюю мою шутку?
Гаранин остановил лошадь:
– Какую шутку? Что за двоякие намеки, ротмистр?
– Уже забыли? Как вы быстро, – иронично улыбался Сабуров.
– Да о чем вы, черт возьми? – свирепел Гаранин, и даже лошадь под ним взбрыкнула.
– Спокойно, поручик, спокойно, – наклонился Сабуров и похлопал рукой шею его лошади.
Гаранин нервно дернул поводьями, отодвигая свою лошадь от руки Сабурова. Взгляды их столкнулись: один злой и непримиримый, второй иронично-дьявольский, затаивший уловку.
– Вы что-то хотели мне сказать, ротмистр?
– Да, хотел. И скажу, но не теперь, а чуть позже.
Сабуров хлестнул своего коня, мигом умчался к оставленному эскадрону. Гаранин выждал минуту, провожая его взглядом, неспешно тронул свою лошадь.
Снова, как и по пути к пустырю, старался он приметить подозрительного прохожего или отдаленную фигуру, якобы идущую по своим делам, а на самом деле ведущую слежку, но никаких наблюдателей или их признаков не замечал. Как всегда, он вел параллельные мысли: «Интересно, работают ли Сабуров и Кадомцева в связке? Или у них независимые миссии? То, что Квитков обычный пехотный поручик, – понятно. Милый наивный мальчик абсолютно ничего не подозревает. Только на это и расчет. Я иду с его ротой в наступление, если повезет выжить в бою и не погибнуть от шальной красноармейской пули – сдаюсь в плен и благополучно попадаю к своим. Здравствуйте, товарищ Розенфельд, задание выполнено, готов к новому. Минусы: меня могут заподозрить; Квитков может доложить о моем странном рвении в бой, и меня опять же могут заподозрить. В обоих исходах с подозрениями – добра не жди. И еще эта непонятная Кадомцева. Это тоже большой минус. И самое неприятное, что я ее наверняка видел! Видел – и не могу вспомнить где. А еще я видел ее голой. Ну, не совсем ее, конечно, а только портрет. Портрет? Нет, не может быть!.. Ну да! Конечно!»
Гаранин чуть не подпрыгнул в седле от своей находки. Наконец память выцарапала из своих тайников эту картинку и одарила его.
Это было поздней весной. К фронту подкатил расшатанный эшелон, привез набранное в Петрограде пополнение. Вагоны были хоть и потрепанные, видавшие виды, но пестрые, разрисованные снаружи пролетарскими художниками, их покрывала живопись разных стилей: от примитивизма Пиросмани до былинных картин Васнецова, где красные бойцы, словно богатыри земли русской, сокрушали палицами головы змеев, гидр и прочей нечисти международного империализма. Кое-где упражнялись деятели новомодного супрематизма: черточки, линии и штрихи гонялись друг за другом, наползали на соседа, красный клин врезался в белый круг на черном фоне.
У хвостового вагона стояла толпа мальчишек: кто-то нагловато хохотал и тыкал пальцами в яркую мешанину фигур, иные, те, что постарше, стояли как завороженные. Подошел поглазеть и Гаранин, но ничего не понял в беспорядочной мазне. Щели на стенках товарного вагона не были зашпаклеваны, фигуры дробились от этого, и рассмотреть панораму Гаранин смог, лишь отдалившись на несколько шагов от рельсов. Над ареной цирка летали гимнастки в высоких сапогах и трико телесного цвета, облеплявших стройные ноги эквилибристок. Сновали канаты и трапеции, замирала внизу разношерстная публика, в испуге разевала рты.
Самое интересное творилось в центре. Там верхом на огромном бронзовом маятнике летела нагая валькирия, бешеный ветер развевал ее волосы. Она была не отсюда, не лепилась в общую цирковую канву, и становилось непонятным – зачем вообще она заключена здесь по воле руки, создавшей ее.
Валькирия была точь-в-точь похожа на русалку с портрета Кадомцевой, но стиль и мастерство художника были иными. Гораздо менее она походила на живую Анну Кадомцеву, хотя у Гаранина не возникало сомнений – художники, написавшие русалку и валькирию, были разными, но натура в картинах оставалась одна и та же.
